| |
| сегодня: 31/07/2010 |
 |
статья: 28/03/2002 |
Литературная критика
Вершины бруклинского дна.
Евгений Иz (28/03/02)
Хьюберт Селби, «Последний поворот на Бруклин». Москва, «Аналитика-Пресс», 2002.
Хюберт Селби-младший (р.1928), уроженец Нью-Йорка – еще один «террибль»
(хотя далеко не «инфант») американской литературы. В прошлом потребитель
алкоголя и героина, суицидал и клиент психушки, бывший заключенный,
а ныне почтенный преподаватель писательского мастерства в престижном
Университете Южной Калифорнии, он наделал
шуму уже первым своим «детищем» – «Последним поворотом на Бруклин»
в 1964 г. Скандал докатился до просвещенной Европы, где роман
Селби был осужден и запрещен (в Италии и Великобритании). Ныне
«Последний поворот» разрешен повсеместно и переведен на русский.
В чем же, собственно говоря, скандал?
На первый взгляд, чернушная бытовуха и бытовая чернуха: бруклинские
микрорайоны, низменные конвульсии социального дна, психофизиологическая
безысходность и личностная деградация «деклассированных элементов».
Пять частей и кода образуют водоворот повествования, уносящий
внимание читателя к той самой антропологической границе, окончательно
разделяющей добро и зло, свет и мрак, живую материю и неживую.
Стиль, как это и подчеркивается в авторитетном аутентичном предисловии
маститого «шоко-моралиста» Энтони
Берджесса, близок к лаконичной репортажности Дос
Пассоса. Документализированная проза жизни вскрывает язвоносные
болевые точки «американской мечтательности»; долгая череда опустившихся,
озлобленных «членов общества», мерзавцев и извращенцев следует
от начала и до конца книги. Без явных вмешательств авторского
суждения, без тени морализаторства или романтизации разворачивается
картина человеческого распада. «Украл-выпил-в тюрьму» в данном
случае лишь начальная стадия процесса. Хьюберт Селби опытен, как
старый зек и уравновешенно-отстранен, как фотообъектив на автоспуске.
Но роман «посвящается Джилл, с любовью», и местами – там, где
неожиданно прорывается особенный, «заскобочный» юмор автора, –
сквозь текст сочатся скупые порции чистого света. Безусловно,
чтобы нормально воспринять эти световые минимумы, читателю необходимо
иметь в виду, что произведение создано в середине шестидесятых.
Сама структура романа нанизана на ось библейских эпиграфов: к каждой главе приторочен отрывок из определенной ветхозаветной Книги. Например, история шлюхи Траляля (возможно, более конкретным был бы перевод «Бля-бля-бля») почти буквально копирует библейскую притчу, в которой нескончаемые толпы воинов непрерывно пользовались телом обреченной на летальный коитус женщины. Помнится, еще Лео Таксиль в своей «Забавной библии» всячески доказывал, что сие действие физически невозможно… Именно библейские предуведомления к главам наделяют сюжеты особенной значимостью, превращая их в развернутые метафоры человеческой конечности и человеческой же беспредельности. А речь может идти о профсоюзной забастовке, грабеже, педофилии, беспробудном пьянстве и буднях блочного гетто. Последние главы выглядят несколько иными и устроены чуть интереснее начальных.
Вслед за уже известными нашей аудитории Г. Миллером, Ч. Буковски и У. Берроузом Хьюберт Селби продолжает, на собственный манер, линию устранения всяческих иллюзий между современным человечеством и реалиями его каждодневного существования. Причем, делает он это совершенно беспафосно, даже, когда заявляет о своей работе: «Я был всего лишь криком в поисках рта». Такой вот гуманизм протрезвления.
«Спук много месяцев подряд сох по мотоциклу. Еще за полгода до того, как у него завелся мотоцикл, он щеголял в шлеме… Никаких сапог и курток с орлами – все это дерьмо; но без шлема никуда не денешься, иначе волосы лезут в глаза.»
«Дети постарше отобрали у младших баскетбольный мяч, а когда владелец мяча залился слезами, швырнули в него мячом, разбив ему нос в кровь; только в самом дальнем углу детской площадки царили тишина и единение: здесь дети не обращали внимания на крики и возню, а сидели, обнимая друг друга за плечи и, негромко смеясь, курили марихуану.»
Оставить свое мнение в гостевой книге
|
