| |
| сегодня: 12/03/2010 |
 |
статья: 20/01/2010 |
Проза
Мухомор
Максим Жуков (20/01/10)
Может быть, просто климат не тот -
Мало сосен, березок, болотца.
Ну, а может быть, он не растёт,
Потому что ему не растётся.
Г. Иванов
То, что я ханжа и ретроград, я понял окончательно совсем недавно.
Накануне своего сорокалетия. Это было как озарение. Меня стали
раздражать РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ матом уличные подростки (мы-то в их
возрасте матом только ругались, причем, как мне сейчас кажется,
не прилюдно). Мне буквально начали бросаться в глаза посторонние
металлические предметы в пупках, носах, бровях и розовых губках…
представительниц противоположного пола (о мужчинах я уже не говорю!),
а также вытатуированные, над вечно торчащими из штанов стрингами,
разноцветные псевдовосточные орнаменты.
Я даже намедни написал гневное письмо нашему вороватому мэру,
когда чуть было
не проколол себе ногу валяющимся на «детской площадке» использованным
шприцем. Знаете, таким одноразовым тоненьким шприцем для диабетиков.
Их как-то особенно полюбили нынешние наркоманы.
Где ханжество, там и вполне закономерный: «стук-стук-стук…»
Да, в наше время мата было меньше, детские площадки убирали лучше,
шприцы были толще, а иглы приходилось много раз кипятить в домашних
услов…
Извините, что-то я не о том…
* * *
Мы учились с ним в одной школе. Звали его Денис Ширшиков. Класса
так до четвертого. Потом, видимо, матушка его сменила фамилию
на Дыбенко, и он, соответственно, стал однофамильцем одного репрессированного
в 38-м матроса, – ставившего раком – на законном основании! –
бабушку российской революции Коллонтай, так как являлся не только
ее официальным мужем, но и товарищем по партии.
Дыбенко, конечно, лучше звучит, чем Ширшиков, но называли его
все равно либо Ширшик (чуть ли не по-детсадовски), либо Денис,
до того самого момента, пока не произошла в нём серьёзная личностная
перемена…
Но об этом ниже.
Я в те времена ещё не был ханжой и ретроградом.
Я только что вернулся из армии и активно приобщался к «прелестям
гражданской жизни».
Ширшика я сразу не узнал… Он стоял на выходе из кинотеатра босиком
(был конец сентября), ровно посередине покидающего зрительный
зал людского потока и виртуозно стрелял у выходящих мужиков сигареты,
беззастенчиво засовывая их в завязанную на груди хиппейским узлом
рубаху.
Времена «детей цветов» закончились в нашем городе, когда нам c
ним было лет по шестнадцать…
Но судя по длинным русым волосам, густой копной спадающих на ворот
его рубахи, босым ногам и обрезанным «по самое некуда» шортам
(повторяю, – был конец сентября!) Ширшик свято хранил в памяти
завет того «потерянного поколения»:
ЖИВИ БЫСТРО,
УМРИ МОЛОДЫМ.
Мы обнялись. Потом прошли к автобусной остановке, где я купил
у недоверчивого таксиста пару бутылок водки (был разгар горбачевской
борьбы с пьянством и
алкоголизмом), и завалились ко мне домой.
Он говорил преимущественно о наркотиках. Вспоминая его рассказы,
я давлюсь от смеха, когда в криминальных новостях по телевизору
слышу бравые отчеты наших ментов об уничтожении «плантаций конопли»
в Подмосковье и о ликвидации посевов мака в огородах мирных жителей
окрестных деревень. Реляции эти я слышу каждый год, между тем
большинство обывателей даже и не догадывается, что подмосковная
конопля и жалкий пищевой мак, растущий у заборов наших дачников,
– это «беспонтовая ботва», не содержащая ни грамма кайфа, так
как в условиях средней полосы «трава», а уж тем более мак – не
вызревают.
«Трава» просто не успевает вобрать в себя нужного количества солнца
и влаги, чтобы, будучи собранной бережной рукой наркоторговца,
высушенной и перетертой в мелкую «шалу», – по настоящему торкнуть
придирчивого и искушенного московского растамана.
С маком дела обстоят ещё хуже. Во-первых, у нас выращивают не
тот сорт.
Для получения, скажем так, истинного удовольствия – необходимо
высевать мак сонник (не помню, как это по латыни… головки у него,
между прочим, в момент созревания с человеческий кулак !), а не
ту херню, что еле-еле пробиваясь через пыльные сорняки, буколически
покачивает своими чахлыми цветочками среди достающих почти до
колен и разросшихся по всем окрестностям, одуванчиков. Во-вторых,
если даже срезать не успевшие созреть маковые головки (а только
такие и нужны) и сделать из них
достаточно концентрированный раствор, то все равно «бодяга» эта
может послужить только для того, чтобы ненадолго облегчить мучения
закоренелого «торчка» в часы тяжелой и, как правило, неминуемой
ломки. Так что серьезные люди, если и собирают за городской чертой
мак и коноплю, то делают это для того, чтобы, приготовив их должным
образом, добавлять в хороший и суперкачественный «товар», привезенный
из Средней Азии или Афганистана.
Потом он долго и смешно рассказывал, как собирал в лесу галлюциногенные
поганки и учил меня варить какую-то дрянь – «крутой стимулятор!»
– из капель в нос (восемь копеек за пузырек…), которую, к моему
глубокому изумлению, можно было купить в любой аптеке без всяких
трудностей и рецептов от врача.
Я же придерживался тогда и придерживаюсь сейчас мнения, что «вотка
– лучшая отвертка»; Ширшик на этом основании называл меня люмпеном
и потенциальным «синяком», однако водку мою пил, и сигареты мои,
никакой «травкой» не приправленные, курил с видимым удовольствием.
На мой прямо поставленный вопрос «где ботинки потерял?» он ответил
как-то туманно и загадочно: мол, муж рано вернулся… пришлось сваливать…обосоножил
совсем, а на новые – денег нет, ну в общем, как всегда…
Я выдал ему свои старые «доармейские» мокасины, поношенный свитер
и ещё, как ни странно, он попросил почитать двухтомник Блока,
который он листал, когда я повторно ходил за водкой или отлучался
на пару минут в туалет.
Прошло около полугода. Мы хоть и обитали с Ширшиком в одном районе,
но пути-дорожки у нас по жизни были разные. Я уже начал жалеть,
что дал ему почитать двухтомник (все-таки подписное издание, подаренное
мне горячо любимым дедом на совершеннолетие), – ищи-свищи теперь
этого грибника-любителя по всей Москве.
Он завалился ко мне домой по-простецки, без предварительного телефонного
звонка. На голове его красовалась панама темно-красного или, скорее,
– бордового цвета в мелкую белую крапинку…Ниспадавшие полгода
назад на ворот рубахи патлы, отсутствовали напрочь. После кратковременной
поездки в Крым в составе небольшой группы таких же, как он реликтовых
маргиналов, Ширшик был «радушно» принят вокзальными ментами: жестоко
отпизжжен без объяснения причин и побрит наголо. После чего, отсидев
пятнадцать суток, был выпущен на свободу, где и познакомился с
одной «неформальной» художницей, подарившей ему эту «заебательскую»,
по его словам, панамку.
Панама эта, носимая им зимой и летом, послужила впоследствии основанием
для возникновения самой яркой и самой популярной клички в жизни
Ширшика: все знакомые в нашем районе стали звать его МУХОМОР.
Но это было потом, а тогда мы просто загуляли. Сильно. Не по-детски.
На третий день мы вызвонили «неформальную» художницу по имени
Галя и по фамилии Боганова (очень хотелось на неё посмотреть)
и приступили к доскональному изучению личностных перемен, произошедших
с Ширшиком-Дыбенко-Мухомором за минувшие полгода.
А перемены были, и весьма существенные: он влюбился.
Влюбился Мухомор в поэзию Александра Александровича Блока.
Влюбленность эта имела почти патологический характер. Он выучил
все стихи из моего двухтомника наизусть и даже мог цитировать
целые предложения из писем и критических статей.
Я сам люблю Блока.
Но чтобы вот так – наизусть да ещё в таком неимоверном количестве…
Зависть моя не имела границ.
Несмотря на душившую меня «жабу», слушал я его очень внимательно.
Знаете, бытует такое мнение, что артисты читают стихи ПРАВИЛЬНО,
а поэты читают так, как их НУЖНО читать. Мухомор не был ни артистом,
ни, слава богу, поэтом, потому чтение его походило на что-то среднее
между «правильным» и «нужным»…
Впечатление было охуительное.
После зацитированных до метафорических дыр духов и туманов «Незнакомки»
стремительно и неизбежно,
почти без всякой паузы
прямо передо мной,
выныривая из едкого дыма тлеющей у меня под носом сигареты,
возникали
«Елагин мост
и два огня»,
где «две тени, слитых в поцелуе,
неслись у полости саней», и тут же,
без остановки,
появлялся
из нагроможденья
плохо освещенных храмовых колонн
отрок, зажигающий свечи и
медленно уходящий на задний план,
уступая место
девочке,
которая, – помните? –
«пела в церковном хоре
о всех погибших
в чужом краю»…
…и мой заставленный пустыми банками из-под консервированного минтая
и засыпанный хлебными крошками кухонный стол
мистическим образом
преображается
в залитую липким кабацким вином
стихотворную поверхность:
Я пригвожден к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё равно.
Вон счастие мое – на тройке
В сребристый дым унесено...
И там, где только что проступала «вселенная пустая», глядящая
в нас мраком глаз, повинуясь безудержному порыву фантазии и глуховатому
голосу Мухомора, на нас с Галей обрушивалась «фирменная» блоковская
метель, в самой глубине которой таинственно мерцала отравленная
шпага Лаэрта и мелькали разноцветные цыганские юбки стремительно
убегающей в предрассветный сумрак Кармен.
Эстетика поэзии Блока, виртуозно озвученная Мухомором, была совершено
нестерпима.
Я, чтобы как-то смягчить, разбавить ее воздействие, пытался делать
замечания, возражал:
– «На кресло у огня уселся гость устало,
И пес у ног его разлегся на ковер.
Гость вежливо сказал: «Ужель еще вам мало?
Пред Гением Судьбы пора смириться, сÖр».
– Ну что это за СЁР такой? Во дает Сан Саныч! Хотя оно и понятно:
«ковер» и «сэр» особо не зарифмуешь…
Или после:
– «Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как небо, аи».
– Северянин какой-то в одном флаконе с Вертинским …
Все это выглядело как-то бледно и неубедительно.
Гораздо серьёзней были замечания и откровенные придирки со стороны
Гали Богановой, никакой литературно-критической ценности, впрочем,
не имевшие…
Галя являлась художницей лишь отчасти. Она совсем недавно закончила
какой-то «текстильно-вышивальный» техникум и, выйдя оттуда дипломированным
дизайнером по одежде, пыталась позиционировать себя, прежде всего
в качестве любительницы литературы вообще, и поэзии Сергея Александровича
Есенина в частности.
Поэзия Блока и поэзия Есенина соотносятся друг с другом, как бескрайнее
небо, усыпанное огромными ледяными звездами, и полоска земли,
вспаханная под озимые на краю оврага, где два дня назад местные
мужики устроили пьяную драку с поножовщиной из-за несправедливо,
на их взгляд, проложенной межи.
Блок – это космос, вселенная, охваченная резким и пронизывающим
снежным ветром, под порывами которого качается исполненный высочайшего
философского значения тусклый околоаптечный фонарь. Есенин же
– это районный краеведческий музей, где среди пустых водочных
бутылок и выцветших фотографий, за рядами выставленных на всеобщее
обозрение кокошников и косовороток валяется в темном углу забытый
финский нож и поблескивает над входной дверью криво прибитая на
счастье подкова.
Галя читала Есенина по книжке. Это обстоятельство в сочетании
с ее внешностью – низкорослая полная девушка с массивной задней
частью, крупными ляжками и круглым лицом, – на фоне гладкой почти
без запинки, декламации Мухомора делало ее подачу есенинского
текста серой и маловпечатляющей. Тем более что женщина, читающая
чужие стихи, уместна, в моем понимании, только на новогоднем детском
утреннике, скачущая в костюме Зайки-однояйки или Хрюши-отхерауши,
с обязательным появлением по ходу пьесы поддатого деда Мороза
и не отошедшей «после вчерашнего» бледно-зеленой Снегурочки.
В общем, имажинист и почвенник Есенин сильно проигрывал символисту
и мистику Блоку.
Прочитанный мной «Чёрный человек» на Мухомора впечатления не произвел.
Зато Галя стала подсаживаться ко мне всё ближе и ближе, предупредительно
(слишком предупредительно) пододвигала ко мне пепельницу, да и
вообще всяческие оказывала мне скрытые (и не очень) знаки своего
странноватого женского внимания.
Порочная мысль отодрать Галю, объединившись с Мухомором, посетила
меня на третью неделю нашего знакомства. Мухомор, правда, на первых
порах отнекивался и сопротивлялся, говорил, что она толстая и
страшная, но… чего только не сделаешь исходя из чисто гуманистических
соображений.
Сразу хочу заметить: групповой секс, вопреки весьма распространенному
мнению
( – Люблю, групповуху!
– Почему?
– Можно сачкануть…), – дело сложное, ответственное и требующее
не только полнейшей физической отдачи от всех участников, но и
полной согласованности и единодушия внутри, так сказать, задействованного
коллектива.
Тут не сачканёшь.
Но дело даже не в этом: чтобы получить от группенсекса ИСТИННОЕ
удовольствие, необходимо подготовиться персонально, т.е. настроить
себя на совершенно особый, альтруистический лад, плохо совместимый
в человеческом сознании с нашим собственническим и крайне эгоцентричным
образом мышления.
Я где-то читал, что при групповом сексе у мужчин (если их двое
и больше…) количество спермы в момент эякуляции увеличивается
чуть ли не в полтора раза. Это, по мнению некоторых «продвинутых»
сексопатологов, бесспорно доказывает тот факт, что репродуктивная
функция человека напрямую связана с соревновательным началом,
заложенным в нас самой природой. Конкуренция, мол, сказывается:
у кого из самцов больше спермы выделится, от того самка, вроде
как, и «залетит»… Фигня конечно, но что-то в этом есть.
Если даже внутри вашей группы царят мир, любовь и взаимопонимание,
все равно элемент соперничества на каком-то зверином, подсознательном
уровне скажется всенепременно, и самое трудное – элемент этот
целиком и полностью исключить. Только уступая другому, отдавая
самые «лакомые» куски, не стараясь занять «первое место» во рту
или во влагалище вашей партнерши, вы сможете погрузиться в полную
нирвану и обрести наивысшую гармонию, ради которой люди преимущественно
и занимаются этим грязным и греховным делом, положив «с прибором»
на этические нормы и морально-нравственные комплексы.
Уговорить Галю не составило особого труда. Тем более, что я уже
имел с ней кое-какие контакты в ванной комнате, правда – в основном
орально-мануального характера.
Наше совместное ползание по моему полутораспальному дивану с непременными
неувязками и заваливанием на пол я описывать не стану, ибо нарочито
вельми и нецеломудренно (ведь я, насколько вы помните, с недавних
пор ханжой заделался и ретроградом, так что – не пристало…).
Могу сказать одно: Галя оказалась на высоте.
На практически недосягаемой высоте. Видимо бог, обделив её красотой,
даровал ей изощренный эротический ум и гиперсексуальность, как
бы извиняясь за причинённое по недосмотру неудобство.
Мухомор же, напротив, оказался сачком «ещё тем».
Похоже, последняя его фамилия оставила на нем свою совершенно
определенную «непритязательную» печать: по слухам, у профессиональных
революционеров (каковыми, без всякого сомнения, являлись и Дыбенко,
и Коллонтай) в ходу была свободная форма сексуальных взаимоотношений,
легко определяемая понятием «стакана воды»: захотел пить – налил
и выпил, соответственно – захотел трахаться – поймал пробегающего
мимо товарища по партии и без лишних разговоров засадил ему под
хвост…
В общем, Мухомор все делал по необходимости и без творческого
энтузиазма.
Короче говоря, наше треугольное сообщество, будучи явлением случайным
и неустойчивым, в прочный и долговременный союз так и не оформилось.
Остались только Галя, которая на высоте, и я, которому это было
просто выгодно: позвонил – приехала, перепехнулись – свалила.
Меня такой формат вполне устраивал, чего, как выяснилось впоследствии,
нельзя было сказать о Гале.
…Я быстро погрузился в пучину мимолётных половых связей и стал
обрастать разнообразными похотливыми похождениями, как мерзкая
прожорливая гусеница обрастает коконом, состоящим из оставленных
в прихожей чужих перчаток, рассыпанных по всему дому заколок-невидимок,
забытых в ванной комнате помад и резинок для волос вперемежку
с гигиеническими прокладками, а также завалившимися за мой диван
женскими трусиками, сильно отличающимися друг от друга фасоном
и размерами.
Однажды я, возвращаясь из гостей поздно ночью, умудрился в такси
познакомиться с одной миловидной татарочкой. Мне удалось за полчаса,
пока мы ехали из одного конца города в другой, уговорить её зайти
ко мне на бокал шампанского (страшное искушение в эпоху антиалкогольных
горбачевских реформ).
Звали её Шелла или Шуша – темноволосая черноглазая девица лет
двадцати, потерявшая в бурном потоке столичной жизни первобытнообщинные
мусульманские ориентиры.
Шампанским дело не ограничилось.
На утро Шуша (или Шелла), которую я для удобства и простоты общения
стал называть по-есениниски Шагане, сказала, что у неё масса свободного
времени, что она может задержаться у меня хоть на день, хоть на
два, и выразила благородное желание сбегать к автобусной остановке
за водкой.
На работу я в тот день не пошел.
Ближе к вечеру ко мне без предварительного звонка (дурная привычка,
перенятая у Мухомора) заявилась Галя.
Я ей, как ни странно, совершенно искренне обрадовался.
Шагане оказалась заурядной дурочкой, «повернутой» на астрологии,
очень хорошо разбирающейся в проблемах психологической совместимости
«Рыб» и «Скорпионов», но совершенно неспособной назвать количество
планет, входящих в состав Солнечной системы.
Название нашей галактики, впрочем, она вспомнить тоже не смогла.
Зато перед этим довольно долго рассуждала о перспективах карьерного
роста «Весов» и «Водолеев».
Я предложил Гале пройти на кухню.
Пока я ходил за водкой, девушки самостоятельно познакомились и
мирно обсуждали какой-то зодиакальный кулон, вечно болтающийся
на Галиной шее (нашли общую тему).
…В лабиринтах памяти я различаю себя как бы со стороны,
за клубами табачного дыма,
стоящим на одном колене
перед основательно приунывшей Галей
и пытающимся
в этой гусарской позе
убедить ее в необходимости
замены
самоустранившегося Мухомора на
танцующую посередине кухонного стола
темноволосую и
черноглазую
представительницу
многострадального
татарского
народа.
Потом следует кратковременный провал – и я уже читаю, встав на
подоконник:
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе, поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя…
После пары таких эскапад взволновалась не только есенинская подлунная
рожь, но и моя доморощенная, переделанная из Шуши, Шаганэ: она
соскочила со стола и полезла к Гале целоваться, стараясь с ходу
засунуть ей под майку свою жадную мусульманскую ручонку.
Такого быстрого развития событий не ожидал даже я.
К сожалению, реакция Гали на подобное шаловливое поведение была
крайне неадекватной. Дело в том, что пока я размышлял о мужском
соперничестве в «группен– сексе», я совсем упустил из вида соперничество
женское – не менее жесткое и проблематичное, не связанное напрямую
с выделением семенной жидкости и равномерным распределением лакомых
эрогенных зон и обласканных телесных отверстий.
Вообще, миф о таинственной женской душе и загадочных свойствах
дамского характера возник, по моему глубочайшему убеждению, только
благодаря тому, что мужчины слишком зациклены на своих собственных
персонах и мало интересуются аспектами женского поведения в экстремальных
ситуациях. (Правда, я не уверен, что участие в групповухе можно
назвать экстремальной ситуацией). Отсюда все эти возгласы восхищения
и преувеличенные восторги: «коня на скаку остановит, в горящую
избу войдет, минет, если надо, освоит и задний подставит проход…»
Извините, я несколько отвлекся…
Галя, несмотря на всю простоту своего отношения к формату ММ+Ж,
даже представить себе не могла, что над ней кроме волосатой особи
противоположного пола может склониться какая-то татарка с ярко
выраженными лесбийскими наклонностями, получающая, между прочим
– «со спины»! – предназначенное только ей, единственной и неповторимой
Гале Богановой – удовольствие.
К отношениям в режиме ЖЖ+М Галя готова не была. Более того, приоткрывая
свою таинственную женскую душу и демонстрируя свой загадочный
дамский характер, она, довольно грубо отпихнув татарку, сбивчиво
произнесла:
– Я-то думала, ты… Дура, блин!.. замуж за тебя… за мудака… хотела…собиралась…а
ты!.. Да пошли вы все!
Вот-те на: в огороде анаша – в Киеве наркоша. Где группенсекс,
а где замужество? Выходит, в ее понимании они совсем рядом, близко,
и даже могут вполне спокойно сосуществовать.
Я много раз слышал от «голубых», что гомосексуализм – это полигамия;
однополые семьи – фикция, условность. О бабах «розовых» говорить
не буду: вроде живут совместно – «ничотак», не парятся; но тройственные
союзы или семьи, допускающие присутствие в постели чужих, пусть
даже близких по духу и симпатичных в сексуальном плане людей,
– это уже нонсенс. Это разврат и полная моральная деградация.
Не то чтобы я высоко ценил институт официального брака, но, думается
мне, даже такая беспринципная профурсетка, как Коллонтай, и такой
конченый похуист, как Дыбенко – до таких откровенных изъёбств
и извращений, по крайней мере в браке – не доходили.
В общем, у меня вышел облом с групповухой, а у Гали, как вы сами
понимаете, с замужеством. Мне даже в самом страшном сне не могло
привидеться, что я буду жить с толстой «дизайнершей по одежде»,
обожающей стихи Есенина и время от времени облизывающей яйца (извините
за физиологическую подробность) моим школьным приятелям, обожающим,
в свою очередь, творчество Блока или, скажем, Николая Некрасова…
Галя быстро собралась и уехала, так и не ссудив на прощанье недостающий
мне для полного счастья и горячо выпрашиваемый у нее уже в дверях
червонец.
Татарку я с трудом выгнал три или четыре дня спустя .
Не могу сказать, что тот случай развел нас с Галей по разные стороны
баррикад. Потом она неоднократно бывала у меня в гостях, читала
стихи, справлялась о Мухоморе, который опять был замечен гуляющим
босиком по району и стреляющим возле кинотеатра сигареты (как
обычно – по полпачки за раз). Так же о нем было достоверно известно,
что панамку свою, бордово-красную в крапинку, несмотря на быстро
отросшие волосы, он не пропил и не потерял, а так и носил, почти
не снимая, украсив ее для пущей важности десятком-другим пионерско-октябрятских
значков, подаренных ему бог весть откуда взявшейся новой подругой.
В круговороте сложнейших «перестроечных» событий, за бесконечной
чередой мимолетных расставаний и встреч, с переменой обстоятельств
времени и места (я переехал в другой административный округ, а
страна кардинально изменила – как нам тогда казалось – политический
курс), в результате мучительной и неизбежной переоценки ценностей,
связанной с процессом взросления, возмужания, становления, так
сказать, на крыло, – мои частые контакты с Галей и с Мухомором,
да и со всеми школьными друзьями и приятелями практически сошли
на нет. Мы стали перезваниваться. За этим словосочетанием проступает
пьяная физиономия, склоненная над диском домашнего телефона, слегка
опечаленная сентиментальными воспоминаниями о робких поцелуях
на темной лестничной площадке или о первой выпитой (как водится
– на троих) бутылке тошнотворного дешевого портвейна. Физиономия
эта хмурит брови и шмыгает носом в тщетных попытках набрать полузабытый
номер одной известной в прошлом «на всю школу», обворожительной
и заводной «честной давалки», давно уже вышедшей замуж за какого-то
дурака и переехавшей с ним в другой город или страну.
Примерно год назад, осуществляя один из таких ностальгических
звонков, в разговоре с бывшим старостой нашего класса я, после
долгих обсуждений кто на ком женился, кто с кем развелся и кто
успел пустить корень в виде мальчика или девочки, вспомнил про
Мухомора и с усталыми нотками в голосе, свойственными людям моего
типа, не очень-то уверенными в том, что им удастся дожить до сорока,
спросил:
– А как там Ширшик? Ну, в смысле – Мухомор?!
– Ты не в курсе? Лет семь тому назад – педали за икону кинул…
– Как так?!
– Как, как – да вот так! Чисто-конкретно.
(Староста успел на заре девяностых поработать с бандюками; от
них и подцепил это присловье, сам-то он, насколько я знаю, не
при делах…)
– Мне соседка по подъезду рассказывала (она с его матерью на одном
предприятии уборщицей ишачит): нашли, мол, его в Подмосковье летом
у костра. На костре вроде как посудина была с маковым отваром;
ну и шприц у него из руки торчал – как положено… Или передозировка,
или грязь попала, короче не ясно – ты же знаешь, как у нас врачи
наркоманов осматривают.
– Да с чего передоз-то?! Мак, небось, «нереальный», по палисадникам
надерганный: только пирожки да булочки посыпать…
– Не знаю. Он последнее время по полной программе подсел. Припёрло
– по огородам пошёл шариться; а аборигены подмосковные торчков
не любят (они им грядки, видишь ли, с морковкой вытаптывают!),
могли и по башке настучать, хотя тогда в медицинском заключении
«черепномозговую» бы записали… как ты думаешь?
Я уже не думал. Я абсолютно искренне и откровенно сожалел. Сожалел
я о том, что за шутовством и юношеским безразличием, за блоковскими
метелями и снегами, за есенинской кабацкой тоской просмотрел начало
этой чудовищной и смертоносной болезни у моего друга (да, да –
именно ДРУГА, в самом истинном и сокровенном смысле этого слова),
с которым делил, как это не смешно теперь прозвучит, не только
хлеб и вино (Галя Боганова, конечно же, не в счет!), но и святую
всеобъемлющую любовь к русской поэзии, к вольному ветру СВОБОДЫ,
который, прошумев над нашими головами, растворился в необозримой
пустыне новых лжекапиталистических взаимоотношений, освещенных
тусклым закатом запоздалой путинской реставрации.
* * *
Теперь напротив той автобусной остановки, куда я бегал за бухлом,
построили большой торговый центр.
Я стою неподалеку и пытаюсь освоить трехкратный оптический зумм
моего нового цифрового фотоаппарата. Купив его неделю назад, я
позвонил Гале Богановой и битый час уговаривал ее, абсолютно пьяную
и капризную, прогуляться со мной по «местам боевой Славы», сделать
пару фотографий, посидеть в каком-нибудь кафе, помянуть ушедшую
молодость и столь рано почившего в бозе Мухомора.
Галя так и не уговорилась.
Я где-то читал, что женский алкоголизм практически неизлечим.
Пьет же Галя, по слухам, да и по ее собственным заплетающимся
словам, – «немерено и постоянно». Замуж она не вышла, мало-мальски
заметной художницы из неё так и не получилось.
Я подхожу к некогда родному подъезду и оглядываюсь в поисках человека,
способного оказать мне небольшую услугу: запечатлеть меня сидящим
на ступеньках лестничного марша, должно быть ещё помнящего мои
детские шаги.
Первая половина сентября. Пронизанный по-летнему жарким солнцем
рабочий полдень. Вокруг ни души. Вдалеке бегает симпатичный коккер-спаниель,
на лавочке сидят две оживлённо беседующие друг с другом бабульки.
Здесь многое изменилось: отсутствует бурная дворовая растительность,
под прикрытием которой мы резались в карты и учились курить. Зато
появились посыпанные песком ухоженные дорожки между двумя игровыми
площадками и выкрашенные в позорный темно-коричневый цвет мусорные
урны у каждого подъезда.
На экране моего фотоаппарата пролетает наполовину зеленый осенний
лист,
сорвавшийся с раскинутых ветвей зажатой между ржавыми боками гаражей-ракушек
и смертельно уставшей от долгого знойного лета берёзки.
В двадцать лет мне, только что скинувшему военную форму, вышедшему
на открытый жизненный простор, самоуверенному и наглому молодому
человеку все индивидуумы, переступившие сорокалетний рубеж, казались
дряхлыми стариками, уныло доживающими свой век в мире, лишенном
широкомасштабных творческих перспектив и трогательных плотских
радостей.
Сейчас я, конечно же, знаю, что человеку в моём возрасте, при
всём его опыте, знании жизни и постаревшей роже, всё равно в душе
остается двадцать пять – и не больше! Сколько бы его не ломали
через колено обстоятельства и не била по голове не самая трудная,
кстати, для России – учитывая все чудовищные и кровавые катаклизмы
нашего исторического прошлого – эпоха.
Но несмотря на все вышесказанное, я иногда задаю себе – без лишнего
пафоса, заметьте, и трагизма – один простой, но неизбежный для
любого мыслящего человека вопрос:
как – скажите мне на милость! – получилось, что Мухомор сыграл
в ящик, не дожив до «возраста Христа», Галя стала к сорока годам
законченной алкоголичкой, а я превратился в перманентного ханжу
и ретрограда?
Нет ответа, тишина…
О! Кажется, мне повезло. Из моего подъезда выходит высокая, облаченная
в чёрное «готическое» платье, малолетняя фря. Она останавливается
и достает из сшитого в виде плюшевой летучей мыши рюкзачка пачку
сигарет VOGUE (интересно, что было вначале: сигареты или одноименный
ежемесячный журнал?). Затем в её покрытых траурным лаком коготках
появляется зажигалка, она небрежно прикуривает и направляется
в сторону треплющихся на лавочке бабулек и радостно лающего на
бездомную кошку коккер-спаниеля.
Не знаю, чем это объяснить, но обратиться к ней с просьбой я почему-то
не решаюсь. Обойдусь без фото. Невелика беда. Будет лишний повод
заехать сюда ещё раз.
Пройтись по школьному двору, взглянуть на выросшие тут и там,
как из-под земли, на месте сломанных пятиэтажек новостройки, чтобы
потом, завернув за угол и пройдя мимо кинотеатра, у которого так
любил стрелять сигареты Мухомор, выйти к массивной придорожной
клумбе, где среди пестрых осенних цветов пустил свой чахлый малозаметный
росток пыльный московский каннабис.
11.04.07
Последние публикации:
Все публикации
Оставить свое мнение в гостевой книге
|
