Литературная критика

 

Марина Бородицкая

 

 

В Музее Серебряного века (Дом Брюсова) в рамках проекта «Культурная инициатива» состоялась презентация книги поэтических переводов Марины Бородицкой «По праву своего пристрастия».

По словам ведущего Юрия Цветкова, совсем недавно проект, который они много лет ведут с Данилом Файзовым, презентовал книгу её собственных стихов «Отдам в хорошие руки».

— Год прошёл, — уточнила Бородицкая.

— Не прошло и пяти минут, как презентуем новую, которая намного толще, — следом пошутил Цветков (в томе «Отдам в хорошие руки» больше 500 страниц, а в фолианте «По праву своего пристрастия» — свыше 800).

 

 Юрий Цветков и Марина Бородицкая

 

Говоря это, первую книгу Цветков уже держал в руках, а вторую тут же взял со стола, чтобы наглядно продемонстрировать различие их объёмов.

— Так сегодня всего лишь переводы, — поскромничала Бородицкая с широкой улыбкой.

— Это переводы, — согласился Цветков и дополнил: — Вышедшие в издательстве «ОГИ».

По словам ведущего, это «огромный труд всей жизни переводчика».

— Практически да, — не стала отрицать Бородицкая: — Но избранные переводы.

— Избранные переводы почти за полвека, — продолжил Цветков [дуэту явно понравилось друг друга уточнять и дополнять].

 

 Юрий Цветков и Марина Бородицкая

 

Ещё ведущий «краем уха подслушал, как Марина говорила»: мол, хорошо, что пришёл Максим Амелин, а то ей пришлось бы стоять «как английскому профессору, которого некому представить».

— Максим, выходи! — с этими словами Цветков скрылся с глаз зрителей (и от ушей слушателей).

 

***

Максим Амелин и Марина Бородицкая

 

По словам известного поэта и издателя Максима Амелина, презентуемая книга «образовалась логически вторым томом к стихам тома “Отдам в хорошие руки”». Книгу с её поэзией Амелин сам предложил Бородицкой издать, а переводы она ему «навязала» (лицо говорящего было хитрым — явно так шутит). Издатель и переводчик синхронно рассмеялись.

По словам выступающего, со многими современными авторами и их представителями они «не могут сегодня договориться о публикациях» (если бы договорились, то в книге «даже Beatles были бы»). И переводы с английского поэзии Бродского тоже были бы. Когда-то Амелин «имел дело с фондом Бродского, поэтому никогда ни при каких обстоятельствах» из-за несколько стихотворений связываться с ним больше не станет: не хочет иметь проблемы.

Амелин считает Бородицкую «виртуозом поэтического перевода». Её «не останавливают никакие причудливейшие формы». В книге есть «и графические стихи, и стихи с “эхо”, и чего там только нет».  Эти особые формы (и то, как переводы «разработаны по-русски, и то, чем они наполнены») у выступающего «вызывают восторг и удивление, потому что у Марины всегда получается так, что это можно читать хоть ребёнку».

— Говори, говори… — шутит, широко улыбаясь, Бородицкая.

 

Максим Амелин и Марина Бородицкая

 

Амелина «удивляет и производит сильное впечатление переводческий диапазон Марины: и Чосер, с которого всё начинается, и причудливейшие английские кавалеры-барочники, и французское Возрождение, и современные поэты, в том числе Рут Фэйнлайт с её поэмой “Царица Савская и Соломон”».

— Эротическая-а-а-а, — как будто сладострастно протягивает Бородицкая, на секунду закатывая глаза.

— Поэма эротическая, — соглашается Амелин: — Там мифология пропущена сквозь психологию и отношения. Это верлибр. Марина нашла какой-то особый язык для перевода, и по-русски поэма читается очень хорошо.

Упомянул Амелин и переводы миниатюр венгерского поэта Аттилы Йожефа.

По словам издателя, «каждому переводчику хорошо бы иметь [в своём творческом багаже] такой же том как промежуточный итог» (на что Бородицкая откликнулась, что у её коллеги поэта и переводчика Григория Кружкова такой уже не один).

Выступающий уверен, что в книге «По праву своего пристрастия» много переводов стихов, которые «найдёшь не в каждой английской антологии». Амелин упомянул поэта Ричарда Лавлейса, которого сам он тоже переводил (например, стихотворения «Кузнечик» и «Лукасте, уходя на войну»), но, признал выступающий, «Маринины переводы лучше». На этих словах Бородицкая шутливо схватилась за сердце, сделала глубокий вдох и ахнула.

— В книге есть ещё Балинт Балашши, это такой барочный венгр. Она, может, быть расскажет, как читала его на пляже.

Бородицкая не сразу вспомнила, о чем речь, но, припомнив, согласилась, что читала его у озера Балатон.

— Балинт Балашши у Балатона, — сакцентировал Амелин, словно намекая то ли на тавтограмму, то ли на анафору (мол, есть ли среди слушателей те, кто не забыл филологические студенчество?)

 

***

 

Бородицкая «подозревала, что Максим какие-то хорошие слова скажет про книгу, которую он сам издал», но «такого даже не ждала». Когда она «вчера шла с Димой Гасиным по улице», то сказала спутнику, что жалеет о том, что «столько [переводов в книгу] набрала и что половину оттуда не выкинула». На что Гасин ответил Бородицкой вопросом: мол, какие иные шансы были бы, например, у хорошего чешского поэта Антонина Совы в ближайшие 300 лет на то, «чтобы его хоть кто-нибудь прочёл на русском» (если бы его вдруг из книги «выбросили»)? И Бородицкая «в ответ» подумала: «Ну ладно, может быть, всё не так плохо».

Чтобы все поняли, «как устроена эта книжка», переводчик объявила, что прочтёт «своё к ней вступление с небольшими сокращениями». По словам Бородицкой, «замечательный Григорий Михайлович Кружков пишет к своим книгам «такие мастерские стильные, элегантные, остроумные, литературоведческие и глубокие вступления» (это, шутит Бородицкая, она ему «мстит», потому что он сегодня сюда не доехал), а вот её вступление занимает всего листочек, «но зато там всё объяснено». Называется оно «Объяснительной запиской, или Разговором со взыскательным читателем».

— Это такой театр, — поясняет Бородицкая.

В предисловии через воображаемый диалог поэта и читателя объяснено, почему поэзия разных стран представлена в книге неравномерно; почему одни поэты есть, а от других, например, Байрона, нет ни строчки; почему поэты расставлены не по «ранжиру», почему «хронология скачет через ступеньки» и т.д. Ответы: «так исторически сложилось» — что-то было прежде переведено «по зову сердца», что-то «по заказу издателя», но «всё и всегда с радостью и только по любви».

 

***

 

 

Обычно Бородицкая вслух читает только английскую поэзию. А нынче читать будет то, что она делает крайне редко. Однако «практически все языки, которые [в книге] задействованы, будут представлены»: это чешская, «чуть-чуть» словенская, венгерская, польская поэзия (спойлер: чешская поэзия на русском языке в итоге сегодня не звучала, видимо, выступающая о ней по ходу дела забыла). Венгерские стихи Бородицкая переводила не с оригинала, но у неё, по её словам, был «чудесный [помощник]... до этого мы ещё дойдём».

Начала она всё равно с английской поэзии — «с Бена Джонсона» (английский поэт, драматург и прозаик второй половины XVI века — первой половины XVII-го): «никакого Чосера, никакого Шекспира», их сегодня в читке Бородицкая «решила пропустить». Стихотворение Джонсона, посвящённое Клементу Эдмондсу (на его переводы и подробные примечания к трудам Цезаря), она выбрала потому, что «оно как раз о переводе»: «Ни подвиги, которыми прославил / Cвой род он. Ни походы, что возглавил, / Ни вольный Рим, что был им усмирён… // Не просто нам великий Цезарь явлен, / Тобой навек от смерти он избавлен».

— В переводческом труде это очень важная вещь: «тобой навек от смерти он избавлен». Поэтому я не зря вот это прочла, — пояснила Бородицкая.

 

***

 

 

Переводчик перешла «к поэтам-кавалерам» (условное название группы английских поэтов XVII века), сразу предупредив, что сегодня прочтёт их «очень мало». Кавалеры были «довольно жовиальными ребятами и, поскольку здесь нет Кружкова», то Бородицкая процитировала «тот автограф, который она сочинила специально для него, когда дарила ему «По праву своего пристрастия»: «У этой книги лишний вес, в ней куча пьяниц и повес. Но ради классиков маститых, авось, читатель и простит их». Любимый кавалер Бородицкой — Томас Рэндольф. Однажды в драке ему отсекли мизинец. И выступающая прочла перевод его стихотворения «На потерю мизинца»: «Я девять цифр подряд могу назвать, / А вот и девять пальцев, им под стать. / Десятый — ноль: точна сия наука, / Мизинец левый мой — тому порука… // Довольно и пропажи пальца, чтоб / В стихе не досчитаться стоп… / Прощай, дружок! Твое пустует место. / Не ждал я от судьбы такого жеста».

— А вы заметили, что одна строка короче остальных? — риторически спросила Бородицкая и пояснила: — У Рэндольфа тоже так было…

Продолжила переводчик опять же поэтом-кавалером и драматургом сэром Уильямом Давенантом, считавшимся «незаконным сыном Уильяма нашего Шекспира, потому что его папенька держал трактир на полдороги между Лондоном и Стратфордом, а маменька отличалась красотой и живостью нрава». По словам Бородицкой, «вместо того, чтобы слух опровергать, Давенант, наоборот, всячески его муссировал, и акцентировал, потому что это было лестно». 

Благодаря Давенанту на английской сцене появились женщины-актрисы: «он первым этого добился, потому что раньше все роли играли мальчишки». Бородицкой нравится у Давенанта пара стихов, одно из которых «абсолютно классическое и красиво написанное» по образу и подобию «Вставай, красавица, проснись» («миллион таких стихотворений»). Переводчик приступила к чтению «Утренней серенады»: «Встряхнулся жаворонок среди трав, / И, пробуя росистый голосок, / Он к твоему окну летит стремглав, / Как пилигрим, спешащий на восток…». Второе стихотворение «Песня» — это «как бы немножко автопародия» («этого в XVII веке было очень мало: друг на дружку они писали только так», но автопародия — редкость): «Воспрянь от сна, моя краса! / Воспрянь и приоткрой / Свои прекрасные глаза: / Один, потом второй… // А коли портит аппетит / Тебе вчерашний хмель, / Отлично силы подкрепит / С утра целебный эль».

 

***

 

 

С кавалерами Бородицкая закончила, не став даже читать «своего обожаемого сэра Джона Саклинга, строчкой из стихов которого названа книжка». И перешла к Уильяму Блейку. Однажды она «не вытерпела» и перевела его знаменитую «Муху» («очень уж хотелось попробовать»), которую пока нигде не публиковала: «Малютка-муха, твой летний пляс / Моей рукою оборван враз. / Рукой бездумной на склоне дня. / А чем ты, муха, глупей меня?..»

Робертом Бернсом Бородицкая представила Шотландию, которая «как бы всё ещё Великая Британия, мы пока из неё не выехали», поскольку, по словам выступающей, «сегодня мы совершаем некоторое путешествие». Стихотворения этого поэта с «его замечательными картинками быта, с жанровыми сценками, как у малых голландцев», переводчик «обожает больше всего». Ей «не надо социальных сцен», которые переводил всякий, кому не лень: и «Джон Ячменное зерно», и ««При всём при том, при всём при том…». Тем паче, по словам выступающей, зачем названное переводить, если эти стихи прекрасно перевёл Маршак. Бородицкая «попаслась» на никем не тронутых народных жанровых сценках про портных, всяких бродяжек и деревенских дон Жуанов. Одно из стихотворений называется: «Не верьте, девушки, ткачам»: «Мне жизнь была легка, светла, / Как летний день погожий, / Теперь — хоть плачь, а все мой ткач, / Умелый, да пригожий… // А что со мной стряслось потом, / Не спрашивай, подруга! / Похоже, к осени о том / Узнает вся округа. / Не верьте, девушки, ткачам, / Пронырам городским, / И провожать вас по ночам / Не позволяйте им!».

Бородицкая «чуть-чуть» пустила слушателей «на свою, так сказать, переводческую кухню», прочтя стихотворение, «как бы народную песенку». По её словам, в оригинале «есть довольно грубоватые намёки» и «когда по-русски начинаешь переписывать английский текст, то всё грубое звучит гораздо грубее». Казалось, что перевести стихотворение «было совершенно невозможно». И тогда ей пришлось «извертеться на пупе», чтобы «это дело передать на одних сочетаниях звуков, на одной фонетике». Стихотворение от имени женщины начиналось с того, что корабль «везёт отборных молодцов, ребята хоть куда»: «Без люльки в доме пусто, и скучно без мальца. / Эх, прикуплю себе я парнишку молодца. / Простите меня, матушка и батюшка родной. / Мне больше не по нраву ложиться спать одной. / Есть у меня полянка, / Не след ей засыхать. / Есть у меня делянка, / Пора её пахать».

В зале — безудержный смех. Бородицкая поясняет: «Заметьте, ни одного грубого слова». 

 

***

 

Чтобы тема про «полянку» и «делянку» не развивалась, выступающая мгновенно переходит «к совершенно чудесной поэтессе» Элизабет Барретт Браунинг. Бородицкая не любит слово «поэтесса», но «тут Браунинг всё-таки поэтесса, потому что у неё муж — тоже поэт». Поэтесса Браунинг «всегда была не очень заметна в тени своего знаменитого мужа Роберта Браунинга, поэта, а не пистолета». 

Элизабет Барретт «написала такую женскую “песнь песней”: у неё есть замечательный цикл сонетов». Бородицкой кажется, что этот цикл «раньше никто целиком не переводил», хотя отдельные «самые красивые» сонеты выходили в двуязычном сборнике «Английского сонета» и в других сборниках. Поскольку нынешнее время, по словам выступающей, это «немножко синдром отложенной жизни», то «надо на что-нибудь отвлекаться, чтобы не сойти с ума». Именно переводы Элизабет Браунинг «всю прошлую весну» помогали Бородицкой не сойти с ума.

У поэтессы «есть сквозная [тема], там практически есть сюжет». Переводчик вкратце рассказала историю любви поэтессы, которая сначала «жила затворницей, потому что страшный безумный папаша не выпускал её из дома». Роберт Браунинг, который был старше её на шесть лет, по сути «похитил» её из дома папаши, и «они вдвоём уезжают в Италию». Элизабет «всё ещё сомневается», любит ли её Роберт, и постоянно задаётся вопросом, «как вообще он мог её полюбить?»:

— В конце концов всё у них получается, они рожают сына и живут счастливо. 16 лет вместе прожили, пока она не умерла. Она действительно была довольно нездоровым человеком. Но вот то, что есть в сонетах о том, как расцветает любовь, как уходят сомнение и робость — это что-то потрясающее, — вдохновенно заявляет выступающая.

Все 44 сонета можно прочитать «единым духом», но Бородицкая огласила «чуть-чуть». Начала с третьего сонета поэтессы: «Неровня мы, возлюбленный мой брат! / Столь многим суждено нам различаться — / Представь, как наши ангелы дичатся / Друг друга, и крылами бьют не в лад…». Затем прочитала 14-й («видите, немножко есть движение вперёд»): «Коль вправду любишь ты — люби во имя / Самой любви. Не говори: “Я в ней / Люблю улыбку, плавный звук речей, / Спокойный взор и мысли, что с моими / Текут в согласье — всё невозмутимей / И всё согласнее с теченьем дней”».

Бородицкой очень нравится, что в текстах Элизабет Браунинг «есть такая вещность, не просто всякие цветочки и звёзды, а какая-то конкретика: перочинные ножи в метафорах, кукушка на дереве, вылепленные глиняные фигурки». Всего этого великолепия Бородицкая показать не сможет, но «чуть-чуть» (одно из её любимых выражений) таки покажет: «Пусть мир закроет лезвие своё, / Как нож складной, не принеся нам горя, / Ни даже слуха о людском раздоре, / Cюда в уют любви в ладонь её…»

Ещё были оглашены 33-й сонет, потом «сразу следующий», затем предпоследний и, наконец, «последний» (не из прочитанных, а, как я понял, из сорока четырех переведённых). Всё это называлось «чуть-чуть». Эти сонеты «по идее скоро должны появиться в журнале “Иностранная литература”». По крайней мере, журнал просил Бородицкую, по её словам, «очень спешно прислать какие-то справки

 

***

 

 

Ещё один «английский викторианский, как и Элизабет Браунинг, поэт — это Альфред Теннисон». Его поэзию, «окликающую античность», Бородицкая читать не будет, хотя у неё переведён «Тиресий» (стихотворение, посвященное Эдварду Фицджеральду) и «ещё какие-то сонеты». Переводчик хочет показать его «необычные вещи». Одна из таких «вещей» — это «вполне классический сонет» с заголовком «По поводу недавнего вторжения России в Польшу и его последствий». Это, по замечанию Бородицкой, «какие-то 1860-е годы»: «И снова кровь поляков пролилась / На их поля. О Господи, доколе / Дана ничтожеству такая воля — / Царить, народы втаптывая в грязь?..» Теннисон, по словам Бородицкой, «такой неравнодушный человек, через века протягивающий нам руку». Ей «очень нравится, когда мы пересвистываемся со своими коллегами, которые лет двести назад жили и писали».

Следом Бородицкая прочла «забавное» и «занятное» стихотворение «Скакалочка». По её словам, Теннисона «кто-то осудил», и он таким образом ответил. Выступающая не думает, что поэт публиковал это стихотворение при своей жизни: «— О, сколь упруг скакалки стук, / Прыжки твои легки! — / Подальше отойдите, сэр, / Не то собью очки… // Один урок! чтоб жить я мог / И брать с тебя пример! — / Возьмите прыгалку мою / И удавитесь, сэр» (смех в зале).

 

***

Объявив, что Эдвард Лир «в рекомендациях не нуждается», Бородицкая призналась «в чудовищном преступлении». Её коллеги знают, что «получить права на переводы Маршака, будь это какие-то детские стишки, будь это Эдвард тот же Лир, стало практически невозможно». У Бородицкой с Кружковым в «Издательстве Ивана Лимбаха» «зависала, то есть практически пропадала книжка Лира» (нельзя было включить туда переводы Маршака), поэтому они «сделали жуткие вещи» — сами взялись за переводы. Кружков перевёл «Джамбли» («кстати, замечательно получилось»). А сама Бородицкая перевела «Щипцы для орехов и Щипцы для конфет», «постаравшись сохранить смысл, но по форме уйти как можно дальше». Судить, насколько хорошо получился её перевод стихотворения c названием «Мистер Кракли и Мисс Рафинад», Бородицкая предложила слушателям: «Щелкун для орехов по имени Кракли / И тонкие щипчики мисс Рафинад / Сказали: “Погода прекрасна, не так ли? / Пора бы и нам совершить променад…”»

 

***

 

 

Сегодня у Бородицкой подготовлен ещё Льюис Кэрролл с «очень забавной вещью», которую она «редко читает вслух». По словам переводчицы, «вещь» называется латинской пословицей «Poeta fit, non nascitur» (поэтами делаются, но не рождаются). На самом деле Бородицкая оговорилась: латинское крылатое выражение, приписываемое Цицерону, иное — «Poëtae nascuntur», «Fiunt oratōres, nascuntur poëtae» и «Nascuntur poētae, fiunt oratōres» (в разных вариациях). И означает оно ровно обратное: то, что поэтами рождаются (а ораторами становятся). Скорей всего переводчик имела в виду ироническое обыгрывание Кэррол латинской фразы с изменением её смысла на противоположный.

Бородицкая приступила к чтению с диалога: «— О, как бы мне поэтом стать? / Как убежать мне тленья? / Я чую, дедушка, в груди / Высокое стремленье! / Скажите лишь, с чего начать — / Начну без промедленья…» Переводческие находки у выступающей просто блестящие, вот, например: «— Так я могу о пирогах / Мясных, для нас привычных, / Сказать: “То агнцев нежный прах / В узилищах пшеничных”? / — Ну что ж, отменный оборот, / Притом из лаконичных».

Киплинга Бородицкая «пропустила» («часто его читает»), поэтому обратилась к стихотворению Гилберта Честертона «Баллада самоубийцы». Выступающая переводила «много стихов нашего Гилберта Кита, но баллады переводить труднее всего, потому что там сквозная рифмовка». По её словам, «это жуть, но они и очень милые», потому что являются «картинками тогдашней жизни»: «Я к виселице новенькой в саду / С утра иду, не трепеща нимало; / Вывязываю петлю на ходу, / Как денди вяжет галстук свой для бала; / Соседи (на заборе) ждут сигнала, / Чтоб закричать «ура!». Но, на беду, / Меня смешная прихоть обуяла: / Сегодня не повешусь — подожду…»

 

***

«Перешагнув несколько времени», Бородицкая переносит слушателей в XX век к Рут Фэйнлайт («примадонной поэзии из Ноттинг-Хилла» назвала её газета «Индепендент»). Переводчик «хотела и то выкинуть, и это». Но издатель Амелин сказал ей: «Не надо», поэтому «Фэйнлайт много в этом томе». Нынче этой англичанке девяносто с лишним лет, «считайте: она 1931 года рождения и продолжает писать стихи». Не так давно Бородицкая «обменивалась с ней рождественскими поздравлениями».

По словам переводчика, у Фэйнлайт «совершенно не английский, не британский и не современный, а античный темперамент». Бородицкая прочла «главку» «Их встреча» из поэмы «Царица Савская и Соломон» («не Соломон на первом месте, а царица Савская и её волосатые ноги»). Именно об этой поэме в начале вечера уже упоминал издатель (всего в поэме 18 глав: написаны они верлибром, а последняя глава — прозой или тем, что похоже на прозу, как утка на утку): «Царь ожидал ее в огромном зале, / воссев на трон из цельного кристалла / размером со слона. У ног его / сверкало озеро воды прозрачной, / укрытое невидимым стеклом: / молниеносное творенье джиннов…» Дочитав до ног, которые разглядывает царь и которые «как у парнишки, в тёмных волосках», Бородицкая пошутила:

—  Но это только первое впечатление, потом у них всё получится…

 

***

 

 

—  У нас закончилась Британия и началась Ирландия, —  без паузы огласила переводчик: —  Поэт Джеймс Стивенс в России совершенно неизвестный. Вот первое его стихотвореньице «Что рассказывал Томас в пивной»: «Я видел Бога! Думаете, вру? / Я лицезрел Всевышнего не спьяну! / Он опирался на вершины гор, / А борода струилась на ветру / За край Земли! И зоркий Божий взор / Скользил по суше и по океану... / Я врать не стану!..»

Второе стихотворение Стивенса «Поэт и ткач» Бородицкая «посвящает всем своим пишущим коллегам [раз уж сам ирландец своим оригиналом такого посвящения не сделал — В.Б.], потому что это очень про нас»: «Отец твой выручал меня не раз. / И ты напрасно смотришь свысока: / Пора тебе узнать, что в трудный час / Долг юноши — утешить старика, / Аминь — да будет так во все века… // Ты ткешь рубашки. Песни тоже ткут! / Но ни гроша не платят мне за труд, / И лишь твердят, что песням грош цена… / О, если песни в цену вновь войдут — / Я за рубашку заплачу сполна!»

 

***

—  Это мы уже в Америке. Не хотела я читать Лонгфелло, но не смогла удержаться, —  объявила переводчик, поднеся руку к кулону, висящему на цепочке на шее.

Для книжки издательства «Текст» Бородицкая перевела балладу Лонгфелло «Квартиронка» (о том, как плантатор продал свою дочь работорговцу). По словам выступающей, это «такая Санта-Барбара на полутора страничках»: «Вечерняя густела мгла, / Чуть зыбилась лагуна, / Прилива скорого ждала / Работорговца шхуна. / Соскучась и от карт устав, / Там экипаж следил, / Как в илистый речной рукав / Сползает крокодил…» Бородицкая пояснила, что Лонгфелло «был аболиционистом по убеждениям, и в этом смысле он большой молодец» (аболиционизм — общественное движение конца XVIII — XIX века в США за отмену рабства негров).

Из Роберта Фроста («это уже практически наш современник, XX век») выступающая прочла свой перевод стихотворения «Под деревьями»: «Всё те же листья — который год! / Итог всей роскоши и упадка / Теперь пластом побуревшим льнет / К земле, как кожаная перчатка…» Есть довольно много переводов стихотворения Фроста «Огонь и лёд», но, поскольку ни один Бородицкой не нравится, она «не стерпела» и перевела его сама (текст короткий, привожу его полностью): «Кто говорит, что мир сгорит, / Кто говорит — остынет, / От страсти я сгорал и сам, / Огню я первенство отдам, / Но если мир не сразу сгинет, / Я с ненавистью ледяной / Знаком: вот выход запасной, / И я вас уверяю, лёд / Не подведёт.»

Бородицкая, по её словам, «практически ни на одном из вечеров не читала» свои переводы стихов «замечательной американской тётеньки» и «ехидной королевы сарказма» Дороти Паркер. Большая подборка поэтических переводов «не так давно выходила в журнале “Иностранная литература”». Поэзия Паркер — «это что-то с чем-то». Сама Паркер — «ровесница Марины Цветаевой, но какие разные у них пути!»

«Автопортрет» американки, оглашённый Бородицкой, процитирую полностью:

Или вот ещё (тоже целиком) — действительно круто:

Слушатели снова смеются в голос.

Бородицкая не замедляет ход. Перед прочтением стихотворения «Из письма Лесбии к подруге» она передаёт привет сидящему в зале Максиму Амелину, который «так прекрасно переводит Катула». И начинает: «Хвала Богам, в отъезде мой Катул…»

Бродский с его английскими текстами, по словам Бородицкой, «по техническим причинам в книгу не пошёл», о чём она сильно жалеет.  «A Song», считает переводчица, «это милая песенка», и её перевод получился хорошо. Трудно было придумать, как перевести «I wish you were here, dear», у выступающей получилось так: «Как жаль, мой свет, что тебя здесь нет, / как жаль, ей-богу! / Ты села бы, завернувшись в плед, / я тут же, сбоку. / Слеза, бегущая по щеке — / моя, а то, чем / ее смахнут, — у тебя в руке. / Неважно, впрочем…»

— Еще одна американка. Практически молодая, то есть моего возраста, мы ровесницы с ней… — начала было переводчица.

Но тут в зале у кого-то настойчиво зазвонил телефон (его не сразу отключили), и выступающая, широко улыбаясь, дала совет выключить звук «одним движением пальчика», после чего назвала имя американки, в данном случае поэта, а не поэтессы: Ким Адонизио («она немножко “анфан терибль" американской поэзии нашего поколения»). Бородицкой нравится «современно сделанный» сонет «Краденый миг»: «Тот апельсин целехонек и свеж, / и вкус его с годами только слаще: / нетронутая шкурка, острый нож / в мужской руке, и мякоти пьянящей…»

 

***

 

 

— А сейчас у нас пошла Франция. И мы опять ныряем в эпоху Возрождения.

«Из всех классических французов» Бородицкая прочла перевод только одного стихотворения Жоашена дю Белле (поэт, член поэтической группы «Плеяда», «приятель, ровесник и немножко соперник» её руководителя Пьера де Ронсара). Наиболее прославленный цикл сонетов Белле называется «Les Regrets» — Бородицкая обратилась к своим присутствующим в зале «франкоязычным коллегам, которые не дадут соврать». Классически этот цикл всегда переводится как «Сожаления», а Бородицкая назвала бы его «Нытьём».

Сонеты Белле, по словам выступающей, «абсолютно гениальные: он едет туда, куда не хочет, в эту чужую Италию, со своим дядей или каким-то родственником» в качестве секретаря («помощником служит, потому что денег нет»). А Ронсар, «баловень судьбы» в это же время служит при французском дворе. Белле «не забывает об этом ни на минуту, хотя пишет тому всякие приятные письма в сонетной форме». Наконец, Бюлле с родственником «едет домой, и продолжает всю дорогу брюзжать». Они «уже добрались до Швейцарии, проезжают Швейцарию», и поэт «в своих письмах-сонетах обращается к разным коллегам». Вот обращение поэту Белле к поэту Белло:

 

 

— Так, Ронсара пропускаем, — «разделавшись» с Белло, говорит Бородицкая: —  Беранже пропускаем по другим соображениям: он в книжке есть, но он настолько непристоен, что читать его вслух как-то не представляется возможным. Там, по-моему, 28+…

— В зале у всех 28 плюс, — возражает кто-то, желая, видимо, послушать непристойности.

— Не все, — не соглашается выступающая: — Тут есть студенты, например...

 

***

Чтобы показать, «насколько художественный перевод стихов — это такой театр, где приходится мгновенно переодеваться и тут же выпрыгивать из-за кулис в другой роли», Бородицкая прочла стихотворение «Матушка Россия» поэта Юлиана Тувима, «которого вообще никто не знает. По словам переводчика, Тувим «родился практически в России» (имеется в виду Российская империя дореволюционных времён). Впервые оригинал стихотворения был опубликован в посмертном сборнике поэта: «Ой, ты гой еси, православный царь / Ты всея Руси славный государь! / Уж я гусельки настрою с переборами, / Пропою тебе хвалу да на все стороны. / Да хранит тебя икона чудотворная / Богородица Казанская, / Богоматерь Астраханская, / За Россеюшку заступница…»

Владислава Броневского, соотечественника Тувима, тоже никто не знает. По словам Бородицкой, многие, когда о нём слышат, «сразу начинают нос морщить, говорить: мол, такой советский, такой просоветский». Но выступающая считает его «отличным поэтом», у которого были «забавные стишки». Выступающая прочла два, одно из которых называлось «Ув. гр. пр.»:

 

***

Из венгерского поэта Аттила Йожефа, «самоубившегося в 26 или в 27 лет», Бородицкая прочла один перевод стихотворения «Мама», дав пояснение, что «тут всё всерьёз, никаких хиханек и хаханек»: «Всё время думаю о маме. / Она, обняв двумя руками / корзину мокрого белья, / взбиралась на чердак… // Теперь не то. Что проку в плаче? / Ведь маму вижу я иначе: / с летящим светом в волосах, / в слепящих синькой небесах.»

Ещё один венгр, стихи которого переводила Бородицкая, — это поэт, прозаик и драматург Геза Сёч, написавший «потрясающий мюзикл, который называется “Либертэ 1956”» (все понимают, что случилось в Венгрии в том году). Из этого мюзикла Бородицкая «перевела довольно много стихов и все зонги». Перевела не с венгерского, у неё был «замечательный помощник Славочка Середа, который делал подстрочники». Об этом знатоке венгерского Бородицкая «уже год, как плачет» (умер прошлым летом). Когда готовилась книга, Бородицкая уточняла у него, можно ли включить в неё несколько «зонгов»: не будут ли нарушены авторские права? И буквально за пару дней до своей смерти Середа написал, что договорился обо всём с женой ушедшего Сёча (которая владеет правами): «она сказала, что можно». Пояснив, что в мюзикле все персонажи-политики пляшут и поют, выступающая почти спела (или нараспев прочла) свой перевод арии Яноша Кадара: «А кто мешал им жить красиво? / Была похлёбка, было пиво, / И тысячи квартир отдельных / В бараках булочных и панельных…»

«Практически в заключение» прозвучал русский перевод стихов словенца Кажетана Ковича, один из текстов которого «они с Максимом даже поместили на обложке, потому что всё это хочется как-то закольцевать: раз начали со стихов о переводе, то и закончим ими же». Бородицкая мечтает составить антологию стихов, «написанных на полях перевода». Она даже название придумала и обратилась к публике с призывом: «Только не вздумайте у меня его спереть!» Придуманное название — это цитата из Арсения Тарковского: «Как болит от вас голова» (полностью у Тарковского так: «Для чего я лучшие годы / Продал за чужие слова? / Ах, восточные переводы, / Как болит от вас голова»).

У Ковича есть «парные сонеты»: например, в «Диалоге» два таких: «Переводчик поэту» и «Поэт переводчику».

Первый начинается так: «Ты — сад разросшийся, тысячецветный, / А я садовник средь твоих куртин. / Мозг, душу, тело, труд свой беззаветный / В дар приношу тебе, о господин…»

Второй (от имени поэта) — с этих строк: «Ты в дверь стучишь, а дверь не на засове. / Так кто ты? Запоздалый гость ночной? / Зевака, привлеченный новизной, — / Или далекий брат мой, брат по крови?..». Последние три строки сонета: «Дерзай же! Это труд для одиночки, / Но я, замкнувши круг земных дорог, / С тобою вместе выйду за порог.»

— Всё! — резко поставила точку выступающая.

 

P.s. Возможно, в том, что было прочитано, самой Бородицкой (не поэтессы, а поэта) было не меньше, а даже больше, чем оригиналов — не мне судить. Её юмор был бесподобен (в артистизме: улыбках, бурной жестикуляции). В обычном репортаже у меня не хватило таланта всё это передать.