Литературная критика

 .

 

В Булгаковском доме в литературном салоне Андрея Коровина состоялась презентация книги Евгении Киселёвой «Круги человечьи».

Хозяин и ведущий салона Коровин по традиции перечислил тех классиков русской литературы («я не беру, конечно, Пушкина и Цветаеву, которые не дожили до создания Булгаковского дома»), кто «выступал в этом зале». Коровин также напомнил, что в этом сакральном месте также «не раз представляли свои первые книги молодые начинающие авторы». По словам ведущего, неважно, в каком возрасте автор начинает писать, «это может случиться с каждым в любое время его жизни». Коровин рад, что «традиция, когда авторы свою первую книгу представляют именно в Булгаковском доме, сохраняется».

 

Евгения Киселёва и Андрей Коровин.

 

С Евгенией Киселёвой Коровин познакомился благодаря Волошинскому конкурсу, в год их знакомства проходившем в Калининграде. Она подала на конкурс свою рукопись, а потом «приехала на фестиваль, поучаствовала в мастер-классах». А в прошлом [2025] году «Женя уже как полноправный участник фестиваля участвовала в поездках по Красноярскому краю, выступала перед читателями, рассказывала о романе», который сегодня презентуется, а тогда только готовился к изданию:

— И вот наконец книга вышла, — продолжил говорить вступительное слово Коровин: — Более того, я знаю, что уже готов, кажется, и второй роман. Женя не останавливается на достигнутом, и это очень важно, потому что иногда, как вы знаете, у писателей случается ступор. Мы это часто видим особенно в американском кино: писатель сотворил один роман, прозвучал с ним, и дальше ходит, мучается и говорит: «Нет темы, мне не о чём писать. На какую бы тему мне написать второй роман?» И это ставится во главу угла. Я несколько таких американских фильмов видел: писатель написал один роман, а о чем писать второй, не знает. Проходят годы, его пинают, говорят: «У тебя больше денег нет, тебе жить не на что. Напиши хоть что-нибудь». И тогда он приступает. К счастью, это не наш случай. Я надеюсь, что и третий роман у Жени не за горами. Приятно, что её вхождение в литературу началось, на мой взгляд, с очень правильного пути.

Правильный путь — входить в литературу рассказом. Киселева, продолжает ведущий, изначально так и сделала. Своим рассказом «Подземелье помнит» писательница «прозвучала в “Новом мире” — это главный русский литературный журнал в России, и он до сих пор, к огромному к счастью, существует, хоть в последнее время и висит на волоске». Также, по словам Коровина, и через ворота Булгаковского дома и Волошинского конкурса и фестиваля «много достойных прозаиков и поэтов пошли в литературу, это тоже уже классический путь». Поэтому ведущий «абсолютно уверен, что у Жени в её литературной судьбе всё будет очень хорошо»:

— Все, наверное, знают, а кто не знает, узнает прямо сейчас, о том, что предисловие к этому роману и напутственные слова Жене написал Анатолий Андреевич Ким, классик русской литературы, известный всему миру и переведённый на множество языков. Внимание такого большого мастера литературы к начинающему автору — это уже само по себе много говорит о том, кто перед нами сегодня будет выступать. На этом я прекращу дозволенные речи и передам слово автору Евгении Киселёвой.

 

 

***

Виновница сегодняшнего торжества напомнила, что это её первая презентация первого романа. По её словам, она родилась и всю жизнь живёт в Москве, по образованию врач, «но реализовалась, скорее, как управленец в сфере здравоохранения». Всё у неё «было в общем-то хорошо, но в 2020 году пришла пандемия, которая очень сильно повлияла и на медицинское сообщество, и на картину мира в целом». Но, как ей кажется, «куда более значимые изменения произошли во многих отдельных людях, личностях: сместились приоритеты, гармонизировались души, либо, наоборот, [в них наступил] дисбаланс»:

— Люди на многое стали смотреть по-другому. И многие действительно стали находить для себя какие-то новые не то чтобы занятия, а новое дело для души. И это дело стало действительно весомо именно в то время. Если в 2021 ещё могло казаться, что пандемия закончится и всё будет, как в 2019-м, то в 2022-м стало понятно, что всё будет по-другому. Эти изменения коснулись и меня. Именно в 2022 году я впервые решила всерьёз заняться литературной деятельностью.

Евгения, хитро улыбнувшись, тут же сообщила, что в её «словах сразу несколько подводных камней»:

— Что такое всерьёз? По моим ощущениям, у каждого своё собственное «всерьёз». Для меня это было то, что я решилась наконец кому-то показать вовне мной написанное. Я стала рассылать свои рукописи по конкурсам, где их неминуемо кто-то должен был прочитать. Для меня, как достаточно замкнутого человека, это был действительно большой, трудный, серьёзный шаг. С этого всё началось: я сказала себе, что решила заняться литературной деятельностью — писательством.

Хотя на самом деле Киселевой кажется, что она «ничего не решала, а просто в какой-то момент своей жизни поняла, что не может не писать». За неё о писательстве решило «ЧТО-ТО»: «Тут даже мало что есть осознанного». Почему именно занятие литературой, которое для всех её родных, друзей и коллег стало неожиданностью? Она «варилась в этом сама» и никому не рассказывала «буквально до момента публикации в “Новом мире”». Хотя её и поддерживали родители, она «была, безусловно, одинока».

Для самой Киселёвой занятие писательским делом «сюрпризом не стало»:

— Совсем недавно во время переезда, мне попались на глаза, или, даже можно сказать, угодили в глаз, мои детско-юношеские сочинения. Я нашла свои сказки, небольшие фантастические рассказы, немножко стихов, то есть всё, что писалось ещё в школьные годы. Очень умилилась. О многом, что со мной когда-то было в жизни, я вообще, в принципе, забыла. Но у меня на компьютере есть вордовский файлик. Перед сегодняшним вечером я даже специально проверила дату создания файла: февраль 2015 года. Этот файлик все эти годы путешествует за мной с компьютера на компьютер. Он называется Фразиозорий. Тоже немножко отдаёт медициной или санаторием. И не только. Я проверила в интернете слово «фразиозорий», его там не нашлось. Значит, это слово с того самого времени только моё. В этом файлике я собирала маленькие отрывочки: абзац, несколько абзацев, зарисовки, иногда даже просто отдельные метафоры. Конечно, что-то из этого перекочевало в книгу, о которой сегодня будем говорить. Но файл продолжает жить своей жизнью. Он полнится, ширится, разбухает буквально на глазах, что меня не может не радовать. Есть такое связующее звено, которое со мной уже много-много лет, задолго до того, как я приняла решение всерьёз что-то писать…

 

***

 

Евгения бесконечно благодарна издательству «Пальмира» и издателю Вадиму Назарову, потому что «сама бы нашла тысячу причин», по которым не стала бы публиковать «такое достаточно своеобразное произведение, да ещё и совершенно начинающего автора».  

В чем своеобразие?

Во-первых, по словам Киселёвой, «в принципе, даже сложно назвать жанр этой книги». Кто-то из её первых читателей сказал, что это притча, но притча на двенадцати авторских листах — это перебор. Возможно, продолжает автор, это отчасти фантастический роман. Но несколько говорящих зверей и тройка призраков — это, по её мнению, маловато для того, чтобы считать текст чистой фантастикой. Магический реализм? Когда автор писала, много раз «перечитывала, редактировала, и когда уже готовилась к сегодняшнему вечеру», она не почувствовала в романе магического реализма. Для Киселёвой книга «абсолютно реальна, возможно, где-то с моментами сна и полусна». Писательница полуповторилась для закрепления мысли в головах слушателей, сидевших в зале: она «не чувствует в романе волшебства», для неё книга «живая и абсолютно настоящая». Поэтому, когда она писала синопсис, то назвала текст романом-метафорой. И это, по мнению Киселёвой, отражает если не всю книгу, то самую важную её часть.

 Во-вторых, необычность романа в том, что, по словам автора, она «использовала довольно странный язык, тоже очень своеобразный». До романа она писала малую прозу (рассказы), где «совершенно другой язык» — конечно, там «тоже густые тексты, которые полны символов, метафор, но они другие». И второй роман, который сейчас отлёживается и ждёт своей финальная редактуры, по словам Киселёвой «тоже другой». Язык, который автором использован в «Кругах человечьих», «даёт отсылку то ли к притчам, то ли к мифам и легендам, иногда к сказкам, он не современен, а отдельные слова немножко надуманы». По словам Киселёвой, «местами язык, возможно, даже просто загрязнённый». Но она «приняла решение оставить его таким, потому что, по правде говоря, книга во многом писала себя сама, книга сама избрала свой ритм и этот язык». Поэтому, снова сакцентировала мысль писательница, она «решила оставить его именно таким, какой он есть».

Несмотря на всё сказанное, «издательство с большой нежностью отнеслось к книге». Были выслушаны и приняты идеи Киселёвой по обложке: результат ей «безумно нравится, он превзошёл все её ожидания». Было также принято и её «видение аннотации к книге и многие другие моменты, которые были автору важны». Посему Киселёва «любит в этой книге абсолютно всё от и до».

 

***

Если бы Киселёву, по её словам, не поддержал «удивительный и мудрейший человек и по совместительству гениальный русский писатель» Анатолий Ким, то «ничего из этого не было бы возможно».

— Идите к нам, — поманила писательница классика двумя руками (и облизала губы так, что можно было ненароком подумать, что высунула язык).

 

 

По словам Кима, «есть писатели, которые появляются в какую-то эпоху и освещают мечты, чаяния и всякие перипетии этой эпохи». Так образуется «писательский литературный мейнстрим и постепенно устанавливается субординация: кто повыше, кто пониже». Но есть также писатели, «которые приходят ниоткуда и конкретной эпохе не принадлежат». Ким сделал оговорку:

— Конечно, если бы не было войны 1812 года, не появился бы роман Толстого «Война и мир». Если бы не было Первой и Второй мировых войн не появились бы писатели-экзистенциалисты. Если бы не было нашей революции, не появился бы писатель Булгаков.

По словам Кима, каждая эпоха и каждый писатель, связанный с той или иной эпохой, не знают, что будет впереди: например, «Толстой и Достоевский, которые глубоко знали трагедии и душевные глубины своего времени, не были в курсе, что такое “душегубка”, не ведали о массовом механизированном уничтожении людьми других людей, когда человек человека пускал в дым, как будто трубку курил». А «хозяин этого дома [Ким имел в виду Булгакова] не знал о том, что будет Хиросима и Нагасаки, когда одни люди на других наслали апокалиптическую гибель».

По словам выступающего, каждый вновь приходящий в литературу писатель знает нечто такое, с чем прежние не были знакомы. Когда Ким стал «читать рассказы Киселёвой и особенно её роман», то «вдруг понял, что она как писатель знает что-то такое», чего не знает он. Познакомившись с Евгенией лично, «стал допытываться». В их разговоре «промелькнуло, что она, будучи медицинским работником, наблюдала пандемию то, и что было с людьми в эту пору: их гибель в огромном госпитале — это такой же уход, как в Освенциме». Уходили «отчуждённые друг от друга люди, которые в этом мире должны жить в братстве». По словам Кима, «такая молодая и прелестная» Киселёва «всё это познала». Классик русской литературы «вдруг понял», что «ей известно кое-что именно из нашей эпохи, ибо что бы сейчас ни происходило, всемирная пандемия — это тоже эпохальное явление».

Ким «когда-то преподавал в литературном институте», и у него «было много учеников, один из которых сейчас сидит здесь». Сам Ким, по его словам, «всегда в работах своих студентов искал то, что не принадлежит мейнстриму»:

— Любой человек уникален, неповторим и не повторён. Прибудет в этот мир таким и уйдёт таким. Каждый из нас такой. И я ценю больше всего то, когда у писателя вдруг появляется что-то связанное только с ним. Неповторимое и не повторённое.  Это я сначала заметил в двух рассказах Евгении, а потом уже в романе. Вот она пыталась самоопределиться, что это за жанр: то ли реализм, то ли символизм, то ли фантастика. Нет, это всё не то. Природа романа объяснима первой строфой Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Самозаменяемость Слова. Слово порождает книги, литературу, поэзию. Через слово происходят научные открытия. Все формулы тоже как-то словесно читаются. Есть такая особенность слова: оно переходит в реальность человеческой души. Душа — это реально. Через слово, хоть это вроде вещь и не органическая, материализуется душа человека. Больше всего это проявляется в литературе: прозе и поэзии.

Ким не знает, «откуда к Евгении пришло желание… нет, не желание, а повеление писать». Как не знает он, откуда когда-то пришло такое повеление к нему самому. Когда-то он «был художником и не должен был стать писателем». Но пришло повеление и властно схватило его. И он не «смог не подчиниться этой силе». Это «волевое начало» дало Киму «инструментарий и реализацию». У Евгении Киселёвой, по словам выступающего, первая книга — это «реализация чего-то таинственного, единственного, неповторимого и не повторённого», названия чему он «не знает».  Как писатель Ким ожидает от нее «самых удивительных неожиданностей».

Ким дал молодой писательнице совет не обращать внимания на громкую известность, которая на неё вот-вот обрушится. Хотя тут же оговорился, что «может быть, и нет, не обрушится». Если не обрушится и будет полное молчание, то на это тоже не стоит обращать внимания. По его словам, не надо связывать свою литературную судьбу «с такими явлениями, как успех, положение, Союз писателей, большие гонорары». Как многие писатели стали богатеями, Ким не понимает: «напишут две-три книги и уже чудовищные богачи». Ким думает, что всё это Евгению не касается (смех в зале).

В финале речи Ким снова обратился к евангельской цитате, которую уже упоминал: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»:

— Бог всемогущ. Он Творец. Он сотворил всё. Я где-то уже и в научных текстах прочитал, что Слово может преобразовать материю, может воздействовать на материю, на живую ткань. Словом можно излечить. И Словом можно убить…

И это «колдовство Слова», к которому Ким, по его словам, сам только приближается, «оказалось свойственно Евгении Киселёвой: если судьба её сохранит, а ранний успех её не остановит, то в дальнейших своих книгах её Слово будет превращать нечто в жизненное явление, которого нет, но которое [будет] перед нами». Это и сейчас есть: Ким привёл пример из её текста, где говорится о змее, волке («с его вечной озабоченностью пожрать») и о городе, «который символически оживает»:

— Контент жизни охватывает змею, лося, трактир, город, и всё это живое и всё пульсирует. Этот роман очень заинтересовал меня тем, что я так не умею писать, несмотря на весь мой долгий путь и опыт.

 

***

 

 

Киселёва объявила, что «долго выбирала, что читать, и ещё дольше потом определялась, с чего же именно начать». Решила начать «с самого неожиданного места, то есть с начала» — с «Пролога. Дедовы сказки» о юле, которую Ким в предисловии назвал главным героем романа (цитирую несколько начальных абзацев):

«Юла хорошая игрушка, правильная. Она намекает, готовит, подводит. Понятно, каждому своим умом предстоит смысл её предвестий постичь. И всё же славно, что хоть она детям путь рисует да направление указывает.

Так частенько говаривал дед. Женщины же лишь головами качали, слушая мудрствования старика о столь обыденном предмете.

Юла была деревянная, потускневших цветов, вроде когда-то именовавшихся зелёным и красным, с пятнами тёмного дерева на боках, там, где краска уже облупилась вовсе.

Женщины постарше часто обещали себе сберечь копеечку, отложить её в тайный ящичек, чтобы, когда в доме вновь появится ребёнок, непременно приобрести юлу новую, яркую. Они видели в том обещание, что детство следующих за ними будет иным, а значит и всё дальнейшее житие их украсится. Таким они находили выход из круга, существование коего отрицали.

Те же, что помладше, разглядывали юлу с тайной грустью, причины которой они знали ещё совсем недавно, но успели позабыть. А под потолком, не позволяя обнаружить себя до правильного времени, рука об руку парили предчувствие разлуки с собственным дитём, предвидение длинного пути его, полного страхов и испытаний, и известная надежда на его возвращение…»

Закончив читать фрагмент, автор пояснила, что «это был самый длинный текст из запланированных». Книга, по словам Киселевой, датирована 2026 годом, хотя впервые писательнице «удалось подержать её в руках уже за несколько дней до новогодних праздников». В конце книги писательница отметила даты с 10 марта 2024 года по 4 ноября 2024 года, потому что она «прекрасно помнит дни, когда начинала роман писать и когда закончила». Поскольку для неё «даты были важны», то они есть в книге. После написания «примерно два месяца ушло на редактуру, в рамках которой роман с тринадцати с половиной авторских листов сократился до двенадцати». И это, по мнению автора, «пошло роману на пользу».

Довольно часто писательнице, по её словам, задают один вопрос. Здесь и сейчас Киселева «решила ответить на него сама по доброй воле и сразу». Все, кто её знает, хорошо знают, что она «в общем и целом человек плана». Писательница, по собственным словам, организованная, у ней «всё-всё расписано», она ко всему «долго, творчески и методично» готовится.  Когда Киселева слышит, что у книги тоже должен быть план и сценарий, то полностью («очень искренне, вот прямо в глубине души») с этим согласна. Впервые она задумалась о плане, когда у неё уже было написано примерно два авторских листа. Поняв, что «получается что-то неотвратимо большое», автор написала план. Второй раз она вспомнила о плане, когда было написано примерно листов шесть. Киселева заглянула в план и поняла, что «всё пошло категорически не по плану». Поскольку «книга писала себя сама», автор «очень далеко ушла от того, что изначально думала и собиралась делать». В третий раз писательница заглянула в план, когда у неё уже «было готово листов десять» — и всё опять было не по плану, но переписывать план она уже не стала:

— Всё, что я хотела сказать, я оказалась не в состоянии уложить в план, но всё оно на самом деле в итоге оказалось здесь. Однако оказалось в самых неожиданных местах и в самом неожиданном для меня самой виде.

Писательница зачитала «два отрывочка»: «пару абзацев, которые были написаны первыми [10 марта 2024 года], и один абзац, который был написан последним» [4 ноября 2024 года] Цитирую эти фрагменты:

«Он уменьшился в размерах, и продолжал уменьшаться, пока не очутился вдруг вновь окружён людьми. Мимо него то и дело простукивали чьи-то туфельки, башмачки, галоши. Пролетали, развеваясь в потоке ветра, ими же и создаваемого, ткани юбок, тёмные, тяжёлые, шершавые ткани, скудных, неизъяснимых, мёртвых цветов. Вот чья-то юбка полоснула его по щеке. А может, то была лишь зазевавшаяся стрекоза. Он видел перед собой женские руки, суетливые, тёплые и вечно влажные в нескончаемом ритуале омовения дома, детей, стариков, растений в саду, всего грешного мира. И вот Пётр, совсем маленький, посреди башмаков и юбок, запрокидывает голову, пытаясь увидеть чьи-то глаза. Ему очень важно увидеть чьи-то глаза. Предоставленный сам себе, беззащитный пред самим собою, ещё не желающий отправляться в путь, а всё же предчувствующий дорогу, он инстинктивно верит, что чей-то ласковый взгляд может стать для него якорем, который остановит его, удержит, предотвратит его скольжение, откалывание, исчезновение. Но вместо глаз на фоне бездушного голубого неба в россыпи жалящих лучей солнца он видел очертания голов, большие воздушные шары, неровные, инопланетные головы, с тяжёлыми конструкциями из волос, обезображивающими контур…»;

«Когда Пётр вновь открыл глаза, свет в