Литературная критика

 

Историко-культурный комплекс «Особняк В.Д. Носова»

 

 

В бывшем купеческом особняке (ныне Молодежный историко-культурный центр «Особняк Носова») прошла презентация новой книги Галины Калинкиной «Верхние и нижние», вышедшей в модной редакции Елены Шубиной.

Автор написала книгу (не целиком, как кто-то может подумать!) внутри этого «чуда деревянного модерна» начала XX века: иногда, по словам сотрудника особняка Валентины Ильиной, сидя на ступеньках, а иногда заходя в зал, чтобы «проникнуться атмосферой дома». Во вступительном слове Ильина отметила, что сейчас в зале присутствует потомок рода Носовых и «большой друг этого дома» Ольга Кирилловна Карасева, дочь Августы Васильевны, младшей дочери Василия Дмитриевича Носова (за сорок минут до начала вечера в то время, когда остальные гости экскурсировали по особняку, я в соседней комнате рядом с этой женщиной пил чай и даже переговаривался, не будучи в курсе о её родословной).

 

Валентина Ильина и Галина Калинкина

(Здесь и далее фото Владимира Буева)

 

По словам Ильиной, Калинкина, работая в особняке над книгой, просила «поднять её на чердак, чтобы походить там между стропил, сохранившихся с давнего времени». Результат — появилась книга.

 

***

 

Галина Калинкина

 

 

Галина Калинкина, по её словам, хотела начать свою презентацию так: «Это особняк Носовых, Москва, и всё хорошо. Но все мы знаем, что не совсем всё хорошо». И она, собственно говоря, так и начала, ибо огласила эти слова, продолжив следующим образом: «Но я внесла некоторые коррективы в свой мысленный сценарий». Автор «Верхних и нижних» пообещала всем, что сейчас они поймут, почему же она внесла коррективы, и предложила себе и всем мысленно «вернуться на три года назад»:

— Презентация моего первого большого, толстого и трудного дебютного романа «Лист лавровый в пищу не употребляется» (сага о старообрядцах) проходила в книжном магазине Достоевского на Воздвиженке около Кутафьей башни. Пока гости собирались, а я ходила и нервничала, то увидела женщину, лицо которой показалось мне знакомым.  Я подумала: не может этого быть! Я знала, что она моя читательница и что она влюблена в книгу «Лист лавровой…», но живёт в Челябинске. Я не выдержала и до начала презентации подошла к этой женщине и спросила: «А вы случайно не мой друг во ВКонтакте?» Она ответила: «Да, я прилетела из Челябинска на вашу презентацию, потому что эта книга меня не отпускает. Я хочу увидеть автора и поговорить о героях».

Не теряя логической линии, Калинкина предложила себе и гостям (опять же мысленно) вернуться на полтора года назад:

— На презентация моего следующего романа «Голое поле» о вытеснении Белой армии из России и о русских галлиполийцах (хотя книга не только об этом) я снова вижу эту женщину. И конечно, мы узнаём друг друга. Я уже помню её имя, её семейные обстоятельства и так далее. А теперь скажите мне, почему я вам сейчас об этом рассказываю?

Из зала с разных сторон послышалось догадливое многоголосье: «Потому что она и сейчас здесь».

— Да, — подтвердила Калинкина: — Она здесь. Читательница прилетела в третий раз — и в этом моя сила. Сама она тоже пишет [художественные произведения]. Я уверена, что она сейчас не встанет из скромности…

Зал настоятельно потребовал деанонимизации. Женщине пришлось преодолеть свою природную скромность и ненадолго подняться с места, будучи приветствуемой аплодисментами остальных гостей (мне бы даже хотелось сказать, что бурные аплодисменты переросли в овации, но мне ближе реализм).

 

***

 

По словам Калинкиной, её речь будет состоять из пяти блоков. Первый блок —  благодарственный. Писательница тепло поблагодарила сотрудников особняка, у которых она «на всех уровнях встречала поддержку и понимание». Сотрудники когда-то дали Калинкиной «полный карт-бланш» на написание романа внутри самого дома. 

Выступающая вспомнила историю своего «освоения» особняка. В первый-второй раз она приезжала сюда как на экскурсию, а потом — «просто как к себе домой». В качестве аналогии выступающая сослалась на присутствующего тут потомка Носовых Ольгу Кирилловну, «внучка или правнучка» которой говорит так: «Поедем домой к бабушке». Однако Калинкина, имея в виду сложность русской истории (а не то, что лично она сюда никого не приглашала), тут же признала, что «мы все в этом особняке непрошенные гости». И передала первую книгу в дар дому с таким обращением: «Ваше превосходительство, Особняк…» По её словам, далее текст с пожеланиями прочтут только сотрудники Особняка.

 

 

Выпустившие книгу издательство АСТ и редакция Елены Шубиной (в зале присутствовало три сотрудника редакции) без благодарности тоже не остались:

— Наверное, роман всё равно вышел бы в любом издательстве. Если первую книгу «Лист лавровый…» я когда-то отправляла в 30 издательств и откликнулись два, второй роман «Голое поле» я отправила в одно питерское издательство и там сразу ответили «да», то выпустить третий роман два издательства мне предложили сами. Но я рискнула и сама отправила в редакцию Елены Шубиной. Очень быстро, меньше чем через две недели, Елена Даниловна мне ответила: «Я определилась, я беру».  Это было, конечно, большое счастье для меня. Я ходила несколько дней и говорила: «Я определилась, я беру». Такой слоган в моей речи появился...

 

***

Закончив с благодарностями, Калинкина перешла «к следующему блоку» и стала рассказывать о доме.

Впервые Калинкина попала в особняк на лекцию историка Романа Гоголева о Мельникове-Печёрском: «Шла, не зная куда, просто на лекцию». Думала при этом: и что же такого она ещё не знает об этом авторе XIX века, двухтомником которого, напечатанным в советское время, в её семье когда-то зачитывались (он писал в том числе о старообрядцах). Тем не менее Калинкина, «конечно, узнала очень много такого, чего не знала»: профессиональный историк Гоголев на то и кандидат философских наук, чтобы о Мельникове-Печёрском «рассказать глубоко».

Попав в этот дом, Калинкина одновременно поняла, что не уйдёт «отсюда без книги, которую должна написать». Ей «сразу стало интересно, а что за люди-то здесь жили и что с домом произошло»:

— Вот я вам говорила, что всё хорошо, но на самом деле не всё у нас хорошо. Так же и у этого дома. Если сейчас мы с вами находимся в частном доме [ставшем не частным], то, значит, в его судьбе было не всё хорошо. Как я себе представляю, у дома было две эпохи, два времени. Первая — прекрасная эпоха. И вторая — это трудные времена. В этой книге представлено и то, и другое время: и то, что происходило до революции и до Гражданской войны, и после них.

Если свою первую книгу «Лист лавровый…», Калинкина, по её словам, писала «из острого чувства несправедливости», если вторую «от недоумения», что многие не знают, кто такие русские галлиполийцы (ей было «страшно и странно»), то третью она написала «из-за диванных экспертов», потому что «увидела, как некие люди где-то во «ВКонтактах» или в других соцсетях пишут («примерно такая интонация читается»): «Ну, а чё “эти все” [жившие в те времена] революцию вообще допустили? Чем они все занимались?» Вот вопрос «Чем они занимались?» и сподвиг Калинкину на то, чтобы в этом разобраться и начать писать книгу. И писать именно внутри этого дома:

—  Я старалась не мешать тем, кто здесь работает, и присаживалась где-то вдалеке от сотрудников. Можно было писать прямо в этом зале, где мы сейчас находимся, или в кабинете дочери хозяина. Но я выбрала приёмную. Вам на экскурсии показывали главный вход, и от главного входа направо — это кабинет хозяина дома, а налево — это приёмная. [В былые времена] гости поважнее препровождались в кабинет к Носову. А какие-то просители или не такие важные гости проходили в ту приёмную. Я там усаживалась с ноутбуком и строчила, потому что информация в меня шла каким-то потоком. Эти стены со мной говорили. Я даже думаю, что не просто так попала тогда на лекцию к Роману Гоголеву о Мельникове-Печёрском. Меня этот особняк вытянул: иди сюда и пиши. Буквально так. Когда я сидела в доме и писала, то буквально слышала шорох юбок и длинных платьев, которые в пол. Я слышала, как мимо окон проезжают автомобили, хотя у архитектора Кекушева окна сделаны замечательные, двойные, и между ними большое расстояние. То есть они и звукоизолирующие окна, и тепло в холода из дома не выпускающие. Сейчас уже другая звуконепроницаемость: более низкая. Я сейчас нервничаю, когда рассказываю. Я слышала реальные звуки проезжающих машин и представляла гудки и клаксоны из давнего времени, хотя раньше ездили мало. Вообще весь этот дом продуман до мелочей. Я думаю, что Василий Дмитриевич вместе с Львом Кекушевым обсуждали и рождали это детище вместе.

 

 

По словам Калинкиной, если представлять «какой-то дорожный дворец для царей, то в сравнении с ним Особняк Носова — маленькое здание, а если думать о том, что Особняк — это дом обычной семьи любого из нас, то это уже грандиозно». В особняке «везде сохранились маленькие латунные ручечки на решётках, которые закрывают батареи». Сохранились и «латунные решётки в полах и в потолке, где вентиляция». Дом построен по последнему слову техники стодвадцатилетней давности. 

Вид из окон раньше был открыт на Яузу. Особенно хорош он был «со второго этажа у дочери хозяина особняка, рядом с её кабинетом и будуаром был выход на верхнюю веранду».

По словам Калинкиной, на экскурсиях «не водят на чердак и в подвал». Ей удалось побыть и там, и там. Чердак интересен «очень большой высотой — выше человеческого роста, и там какие-то желоба с опилками». Калинкина думает, что они предназначены «для сбора влаги, какого-то конденсата». Подвал, по её словам, «вообще потрясающий» (просит ей «поверить на слово»). Она спускалась «ещё ниже — в котельную, которая тоже попала в роман». Один из его важных, пусть и не главных, персонажей «занимался этой котельной. Подвал состоит из трёх помещений: «такой предбанник-полуподвал с окошком; когда спускаешься ниже, там тропка, печка; а далее длинное помещение с 10-ю котлами-близнецами серого цвета с заклёпочками, около них щиток со стрелкой и с засовом-задвижкой — сложно устроенное паровое отопление». На щитке, как сначала подумала Калинкина, цифры 0 и 3. Но потом она догадалась, что это буквы О и З: «Открыто» и «Закрыто»:

— И, конечно же, всё это [хозяйство] было в руках у надёжного человека. Запирался и сейчас запирается этот подвал с десятью котлами тяжеленной металлической дверью. Наверное, чугунной. На ней стоит клеймо, о котором в романе вы тоже прочитаете. Дверь с крутящейся ручкой, как в подводных лодках, всё надёжно. Василий Носов был старообрядцем без поповского толка, а у старообрядцев-управленцев всё было принято делать надёжно, практично, на долгий срок. Они не жили одним днём. Эти люди всегда были достаточно зажиточные.

По словам Калинкиной, кроме очевидных вещей в виде чердака и подвала, есть «ещё две неочевидные». 

Во-первых, кроме трёх аутентичных каминов, встроенных буфетов и витражных стёкол, в доме сохранилась «одна родная люстра». Почему её не украли, хотя после революции растащили многое, задала вопрос Калинкина. Поскольку ответа никто не знал (прозвучали неверные: мол, была тяжёлой, малоценной или очень крепко прикручена), то выступающая ответила сама: люстра слишком высоко висела, а лестницу ещё раньше украли для чьего-то хозяйства — оказалось, что не достать.

Во-вторых, когда Калинкина «общалась со своими персонажами», ей нужно было понять, «как у них заканчивается вечер и как они отходят ко сну». В доме на трёх четвертях размещались хозяева, и на одной трети — прислуга. Нижний этаж дома можно пройти по кругу, а верхний — «по кругу не пройдешь». И внизу, и наверху есть по одной двери, которая запирается:

— Если ты запираешь эти двери, ты остаёшься в полной безопасности и знаешь, что к тебе никто лишний не зайдёт. Я думаю, что у Носовых здесь царили отношения доверия. Не думаю, что двери запирались, но тем не менее эта вещь есть. Это то, что я хотела сказать о Доме…

 

***

 

 

Калинкина напомнила, что Дом играл «роль» особняка Лотты Фишбах в художественной кинокартине «Вариант „Омега“» с Олегом Талем. («старшее поколение помнит этот фильм»). В кабинете Носова были съёмки сцен недавнего сериала «Демон революции». И ещё много разных фильмов, которые Калинкина не назвала, но упомянула, что таковые имеются: именно «много» и «разных».

По словам писательницы, теперь самое время связать дом и название книги (это она, переходя к третьему блоку своей речи и «начиная говорить о самой книге, чуть-чуть добавляет» к блоку второму о Доме):

— Во-первых, в Особняке два этажа — я от этого отталкивалась. Здесь внизу был мужской этаж, а наверху женский. Так было у хозяев, и так было у прислуги. Горничная — наверху, а вот истопник внизу. Спальня Василия Дмитриевича — здесь внизу, а его дочери уже наверху…

Аллюзии к названию, по словам Калинкиной, такие:

— В школьном учебнике истории когда-то было написано: верхи не могут, а низы не хотят жить по-старому. Ещё есть верхние и нижние чины у солдат и офицерства — в книге это немного прозвучит. Может быть, ещё потому, что над всеми нами есть провидение, небеса и так далее.  Все эти смыслы вложены в название.

 

 

Писательница взяла свою книгу двумя руками, вытянула их, направив томик верхним обрезом в зал в направлении камина с майоликой. Книга отказалась обложкой/лицом вверх к потолку (на ней художником как раз была изображена эта гостиная с фрагментом камина, где мы сейчас сидели, и стол с яствами). Обложка для книги выбиралась в редакции Шубиной из трёх предложенных (первые две ни Калинкиной ни самой Шубиной не понравились):

— Сначала [к столу с яствами] отнеслись настороженно. Елена Даниловна спросила: это что, книга о вкусной и здоровой пище? Но потом мы разглядели на столе руки, причём все в разной форме: люди кладут руки на стол по-разному. И эти руки примирили нас с этой обложкой. Ещё мне очень нравится идея моего литературного редактора Анны Воздвиженской сделать на форзацах виды особняка: ты открываешь и сначала видишь эти странички, а потом уже можешь читать. У книжки простое и удобное содержание. Я вот недавно купила книгу Льва Данилкина «Палаццо Мадамы. Воображаемый музей Ирины Антоновой». Она толстая, намного толще моей и намного дороже. Я не нашла там содержания. И мне страшно за неё браться. Я не поняла, как её читать: если только по порядку (тут автор этого репортажа подумал: а как ещё читают книги? с середины или с конца?).

 

***

Перешли к четвёртому блоку, ибо Калинкина предложила «почитать из книги».

— Когда прозвучит свисток, начнётся читка фрагментов романа в виде цитат из него, — Калинкина, обратившись к окну, пояснила, что раньше тут «проходила узкоколейка и бегал паровозик, рельсы ещё лежат».

Настало самое время упомянуть ранее не упомянутое: перед началом мероприятия Калинкина раздала тонкие полоски бумаги с цитатами из её романа. Блок «Чтение из книги», по словам писательницы, подразумевает «не вот это вот скучное, как бывает на презентациях, когда автор что-то бубнит, а никто ещё ничего не понимает про героев». По словам писательницы, во всех её книгах — и в «Листе лавровом…», и в «Голом поле», и вот в «Верхних, и нижних» есть «какие-то короткие предложения с глубоким смыслом, который может вложить туда читатель». Она выписала эти цитаты, и сейчас в такой форме можно устроить «быструю и нескучную» читку романа.

Свистка не прозвучало, его даже ждать не стали, «читка» началась. Калинкина зачитала цитату «из самой себя» первой: «Не сговариваясь, стали разделять настоящее и прошлое, установив границу: “новое счастье” и “до несчастья”». И тут писательница вдруг вспомнила, что она «ещё хотела сказать о книге»:

— И это, скорее всего, будет обращение к Ольге Кирилловне [представителю рода, потомку Василия Носова]. Особняк Носова послужил прообразом дома, который описан в книге. Сама книга как бы о Носовых, но совсем не о них. Я выбрала другую фамилию главного герою. Фамилия простая. У старообрядцев было много простых фамилий: Буфетовы, Штукины, Громовы, Кузнецовы (кузнецовский фарфор), Алексеевы (настоящая фамилия Станиславского была Алексеев, и он из старообрядческого рода) и так далее. Я выбрала фамилию Грибов. Грибов-грибница — мне это было близко. Хотя сами Носовы — это великолепное и богатое в смысле родовых связей семейство — тоже послужили прототипами моих героев, тем не менее книга всё-таки не конкретно о Носовском семействе.  Вот что я хотела сказать Ольге Кирилловне: читая эту книгу, мне кажется, что вы что-то о своих предках узнаете — то, что они хотели вам рассказать через меня.

 

 

Калинкина вспомнила ещё «один момент», связанный с персонажем её книги: с горничной.  У писательницы был уже написан некий эпизод, когда в интернете ей попалось видео, где экскурсовод вела экскурсию для блогера («нам [алгоритмы] уже подгоняют какие-то ссылки на видео и тексты по темам, которыми мы интересовались»). Калинкина начала слушать запись и вдруг ловит момент, который у неё в рукописи уже описан:

— И я думаю: «Ого! Потом ведь подумают, что я это оттуда стянула». Я быстро Марии пишу о том, что произошло: «Вы представляете, я это прочувствовала и написала», а сейчас услышала [об этом факте] в видеоэкскурсии.

В общем, писательница подстраховалась, чтобы в плагиате никто не обвинил (хотя один шанс из миллиарда, что кто-то вообще стал бы сравнивать текст романа с какой-то видеозаписью какой-то экскурсии).

 

***

…Читка продолжилась. Читатели стали озвучивать цитаты со своих листочков (очередность: с первого по последний ряд). Калинкина так и спрашивала: «В первом ряду есть?», «А во втором?», «А в третьем?» (напомнило школьное и армейское: «по порядку номеров рассчитайсь!»:

• «Люди пропадают как вещи»,
• «Бывает, что дым, сгущаясь, развеет ещё большую мглу»,
• «Нынче всё в упадке: и век, и человек»,
• «Начинали с чистой радости и вот дошли до безнадёжной печали»,
• «Есть такое счастье у человека — быть дома»,
• «Мы тыкаем друг в друга в бок булавкой зла»,
• «Праздники поздно выбирать и игнорировать, они и без тебя состоятся»,
• «Тяжесть вины саднит душу, тяжесть обиды во сто раз более»,
• «Любой дом хорош, если он твой»,
• «Восхищение миром утеряно»,
• «Время молодости вмещает грехов столько, сколько после за всю жизнь не сделаешь»,
• «Иной раз непостижимым образом неприятности оборачиваются радостью»,
• «Какого чёрта сдалось это глупое варенье?! А просто хотелось верить, что где-то в городе или на всей земле есть место, угол честного счастья».

— Вы только что прослушали роман Галины Калинкиной «Верхние и нижние», — завершая очередной блок, пошутила писательница.

Читка получилась действительно оригинальной. Нигде и ни у кого прежде я подобного не встречал.

 

***

Наступило время вопросов-ответов:

— Вообще вопросы задавать не больно. Если кто-то хочет спросить, спрашивайте, я отвечу. Вижу, что злых критиков сегодня нет, и это приятно. Есть первопроходцы?

 

 

Подруга Калинкиной и её коллега по перу Эльза Гильдина роман «Верхние и нижние» еще не читала, но читала два предыдущих, где есть влюбленные пары. Гильдину заинтересовало, есть ли в новом романе такая пара.

— Ну, как без любви? — был ответ Калинкиной, которой «показать время и атмосферу нужно обязательно через людей» («через людей» она повторила два раза, ведь не зря говорят, что повторенье — мать ученья).

По мнению Калинкиной, «люди, которые не умеют любить, неинтересны, хотя не умеющие любить в мире есть». Есть и такие, которые хотят, чтобы только их любили.

— А ведь надо ещё уметь любить, самому отдавать любовь в жизни. В каждом из трёх романов есть любовь. Кстати, я пишу четвёртый… — [тут выступающая словно забыла о вопросе и о том, что только что говорила о любви]: — В каждом из этих трёх романов показано практически одно и то же время. Почему? Я не могу понять, почему это время меня не отпускает, я не могу оттуда уйти. Время такое: чуть до революции и сразу после неё. Какие-то острые моменты стрельбы на улицах 25 октября, или 7 ноября, я обхожу. Об этом много написано, там легко обмануться, написать не ту информацию, которой сейчас полон интернет. Но всё-таки это настолько переломное время для нашей страны, что оно меня удерживает, тянет опять в себя. Я в нём до конца не разобралась, я туда возвращаюсь. И на обложке этой книги есть отзывы двух прекрасных писателей Романа Сенчина и Ольги Балла, она ещё и редактор журнала «Знамя». И они оба написали похожее: то, что я беру маленьких людей. Вот как Пришвин говорил, что малый круг жизни разорван. Теми [революционными] событиями разорван малый круг жизни. Это мне интересно. Я хочу понять, как наш с вами малый круг жизни разрывают, нас не спрашивая. Почему так происходит? И что нам делать? Тут мы возвращаемся к мнению диванных экспертов, которые говорили: «А что они [люди того времени] не вышли и не защитили? А почему они там не протестовали?», — [оказывается, не забыла, это была лирическая аллюзия-отступление]: — И, конечно, проще показать [события] на влюблённой паре, хотя я не выбираю простых путей. Говорят, что первый роман «Лист лавровый…» очень сложный — у него есть аудиоформат, который тоже сложно слушать. Но есть и такие отклики обо всех моих романах: «Настоящая книга». А мне больше ничего и не надо. Я не хвастаюсь.  На фоне негативных отзывов, которые есть у каждого автора (у каждого!), есть и хорошие даже кроме названных мной Сенчина и Балла. Позавчера мне прислали отзыв, в котором женщина пишет, что она прочитала «Лист лавровый…» и как будто прослушала концерт классической музыки. Такие отзывы не могу забыть, не могу не озвучить…

На мой уточняющий вопрос, неужели и на «Верхних и нижних» уже появились негативные отзывы, последовал ответ: «На эту ещё никто не успел прочитать.  Но, в принципе, если вы прочтёте, могут появиться».

И тут Калинкина обратилась ко мне:

— А вы читали какие-то мои предыдущие книги?

— Нет, но они у меня есть.

— Спасибо, что покупаете...

Вообще-то в обычной жизни мы на «ты», но часто меж собой шутим.

 

***

 Поскольку новые вопросы задерживались, писательница «вспомнила», что ей «вообще везёт в литературной жизни». На её первый рассказ рецензию написала Елена Пастернак, внучка Бориса Пастернака. На её первый роман рецензию написал Леонид Юзефович. Калинкина этим «была поражена», ведь они с Юзефовичем «практически не были знакомы». Юзефович также сообщил ей, что придёт на презентацию книги «Лист лавровый…» (писательница тогда «затрепетала»). Прийти Юзефович не смог, но «прислал свою супругу Наташу». Зато когда он прочёл книгу, то «написал не маленький отзыв, а большую настоящую, глубокую рецензию, которая есть в интернете». Хотя ранее и говорил ей: «Галя, я уже ленив, не буду писать никому никакие рецензии, но на ваш “Лист лавровый…” напишу»:

— И действительно написал. То есть в литературном плане, я считаю, мне везёт, — повторилась Калинкина.

Выступающая вспомнила другие «литературные моменты».

«В каком-то тридцатилетнем возрасте» она шагала по Моховой и пришла на радио «Орфей». С руководителем их поэтического кружка вышел поздороваться Лев Аннинский, который для рукопожатия протянул руку и Калинкиной. Её тогда поразил этот факт: как-никак «человек из телевизора» и вдруг жмёт ей руку.

По словам Калинкиной, в театре на Чистых прудах поэтесса и режиссер Галина Данильева ставила спектакль по творчеству Марины Цветаевой «Понедельник начинается в субботу» [автор репортажа о постановке этого спектакля ничего не знает и в курсе только о фантастической повести братьев Стругацких с таким названием и о поставленных на её основе спектаклях, но там речи о творчестве Цветаевой нет]. Калинкина уточнила, что Данильева является ещё «долголетним хранителем музея Цветаевой в Борисоглебском переулке». И вот в какой-то момент Данильева сошла со сцены в зрительный зал, села на свободное место рядом с Калинкиной и вложила ей в руки «реквизит — настоящее живое яблоко в сеточке трещин». Калинкина в тот период писала стихи, а не прозу, поэтому поняла, что «поэтом поэту передан плод вдохновения».

Однажды Калинкина пришла в тот же Борисоглебский переулок в музей Цветаевой «на презентацию одного прекрасного романиста, недавно женившегося на молоденькой журналистке». Она «чуть-чуть опоздала, уже всё идёт, уже действо, уже разговор». Калинкина находит «место за столом, где сидят главные люди (все остальные места заняты)». Она садится «с краешка». И всё время, пока идёт презентация, напротив неё сидит священник в рясе, улыбается ей и «даже подмигивает». Калинкина начинает ёрзать, думая, что «что-то не то с колготками». Когда действо закончилось, «священник очень быстрой походкой» подошел в Калинкиной и поцеловал ей руку:

— Я столбенею. Что я такое сделала? С колготками всё нормально. Потом всё выясняется: он перепутал меня с молоденькой журналисткой. Священником оказался писатель, публицист и мемуарист Михаил Ардов, брат Алексея Баталова и сын Нины Ольшевской, подруги Анны Ахматовой. То есть это даже не через одно рукопожатие, а через один поцелуй…

По словам писательницы, у неё «таких вещей много». Попутно она вспомнила ещё, как бежала с работы с коллегами, один из которых стал потом её супругом. Второму коллеге нужно было завезти в Ленком реквизит в виде «старого непотребного рыжего потёртого» портфеля, который они нашли и купили «у какого-то дядьки» на Тишинском рынке. Прибежали в Ленком, где уже идёт пьеса Петрушевской «Чинзано» на французском языке. В дверях подвала их встретила «разъярённая сестра коллеги по работе» — уже идёт сцена с портфелем. Они вкинули портфель на сцену. В это время Петрушевская в шляпе сидела в зале.

— Кроме удивительных литературных моментов в моей жизни совершенно нет ничего героического…

 

***

«На галерке» зала созрел вопрос: по какому принципу Калинкина выбирала фразы, которые раздала зрителям/слушателям, изображавшим читку романа?

— А какая у вас фраза, напомните?

— «Иной раз непостижимым образом неприятности оборачиваются радостью».

— Я старалась выбрать цитаты покороче. Чтобы никому не страшно и не больно было читать.

Поскольку с вопросами опять возникла пауза, Калинкина вернулась к своему первому роману «Лист лавровый…», напомнив, что он «достаточно сложный». Роман вышел давно, но «только в этом году появилась его аудиоверсия», которая тоже «достаточно сложная» даже для самой писательницы. Писательница видела, «как чтица мучается, как ей тяжело, но она всё-таки вчиталась и дальше пошло-пошло». По словам Калинкиной, уже появились разноречивые отзывы: «Ой, не буду такую книжку слушать, нет-нет» и «Ой, послушала только из-за чтицы, хотя автор писать умеет».

«Голое поле», вышедшее в питерском издательстве, до сих пор не имеет аудиоформата. Многие читатели спрашивают у Калинкиной про аудио- («у всех нехватка времени и кому-то проще прослушать, чем прочитать»), но «вот не делают почему-то».

Что касается «Верхних и нижних», то писательница сильно обрадовалась, когда редакция прислала ей послушать «записи трёх женских голосов». Она «послушала, выбрала лучший из них и потом поняла, что половину книги [должен озвучивать] мужчина»:

— Вообще во всех моих романах главные герои — это мужчины. Кроме романов, есть ещё и рассказы, и повести (здесь присутствует представитель «Роман-газеты», которая сегодня привезла несколько экземпляров с моими текстами, и я уже успела раздать желающим). И даже там мужчины главные герои. Конечно, всегда рядом с мужчиной есть женщина, может быть, и не одна, но главный герой, как правило, мужчина. Мне кажется, в этой книге два главных героя. Мне кажется, что два. Вы потом прочитаете и скажете, что, может быть, это не так и что что главный герой один…

И вот когда Калинкина прослушала три женских голоса, задала редакции вопрос: мол, почему предложены именно женские? Тогда ей предложили на выбор три мужских голоса. Она тоже выбрала. А потом «Настя подала им великолепную идею»: озвучить двумя голосами, мужским и женским. Дескать, они не просто меняются от одной главы к другой, а «женщина свою часть озвучивает, а мужчина — те места, где говорит мужчина, хозяин дома, купец, миллионщик, фабрикант»:

— Таким образом я открываю вам некую тайну. Если у нас всё получится, то будет аудиоверсия на два голоса. Это, по-моему, так необычно.  Вообще много необычного с этой книгой, потому что она об особняке, который до сих пор существует. А между тем сколько особняков в России разнесли в щепки! Или в каком их количестве устраивали хранение квашеной капусты или в какое их количество лошадей запускали! А этот живёт, и он очень тёплый. Вот, например, Дом Брюсова очень холодный (хотя на самом деле это особняк купца Ивана Баева, а Брюсов там только снимал подвальный этаж с выходом в Аптекарский огород). Да, Дом Брюсова каменный, а этот деревянный. Но дело-то не в материале — [в чем — каждый мог догадаться, Калинкина тайны не приоткрыла]: — А этот до сих пор остаётся. Здесь Носовы прожили счастливых 13-14 лет, не больше (дом 1903 года постройки). И такое здесь было счастье! Счастливая эпоха! Такое счастье, что оно до сих пор отдаем нам с вами тепло. Энергетика тут очень мощная. По крайней мере я её чувствую до сих пор. Потомкам Носовых удалось попасть в этот дом только в пятидесятилетнем возрасте. Такова судьба наших домов не только в Москве, но и в России. И не только домов, но и людей, и семейств...

По словам Калинкиной, «кто-то из потомков Носова, уехавших за границу, в восьмидесятые-девяностые годы попал на аудиенцию к Рейгану»:

— Старообрядец, русский человек-эмигрант из рода встречается с Рейганом, теряет сознание, падает, впадает в кому и умирает…

— Это внук Василия Носова, — уточняет из зала потомок рода.

 

***

Рядом с деревянным особняком Носова стоит еще один особняк. Он каменный. В него сейчас попасть невозможно, потому что, по словам Калинкиной, «там какая-то финансовая организация». До революции 1917 года он тоже принадлежал Василию Носову:

— А в деревянный дом мы можем попасть, как внутрь моего романа. Прочитав роман, можно ещё раз прийти сюда на экскурсию или без экскурсии. Просто подышать этим воздухом, этой атмосферой. Вспомнить: вот здесь Манечка пробегала, а вот здесь было то-то и то-то. Особняк настолько гостеприимный, что он готов нас всех встречать ещё не раз…

И тут же вопрос в зал от писательницы:

— Почему Носов вдруг из каменного своего дома, который рядом, внезапно переезжает в деревянный? Есть какие-то версии?

И тут же ответ из зала (от меня):

— Есть, поскольку на прошлой презентации, которая случилась полтора года назад, ответ мы услышали.

Калинкина строго погрозила мне указательным пальцем: мол, только проболтайся! Но у меня даже в мыслях не было «выдавать секрет Полишинеля», а уж тем паче «версию».

По словам Калинкиной, у Носовых есть традиция своих девочек называть Августами. С одной из таких Август, внучкой сидящей в зале Ольги Кирилловны, Калинкина на чердак «как раз и лазала». К чему писательница это вспомнила? А к тому, что на выставке «Я — купеческая дочь, имя моё Августа» Калинкина подошла к Ольге Кирилловне и назвала причину переезда купца из каменного в деревянный дом. Ольга Кирилловна тогда изумилась: «А откуда вы знаете?». А писательнице изначально было понятно, что в семье произошёл какой-то конфликт: Василий Носов «не хочет оставаться в своём каменном доме, поэтому встречается с самым модным на тот момент архитектором московским модернистом Львом Кекушевым и просит его в кратчайший срок построить деревянный особняк». Почему деревянный? Да потому что «каменное здание строить долго, а деревянное строятся быстрее: всего за девять месяцев на собственной земле Носов строит такую городскую дачу рядом со своей фабрикой, которая сейчас является деловыми зданиями».

Писательница считает «умным поступком» то, что Носов покидает каменный дом. Она специально до конца не раскрывает секрета, потому что «в книжке об этом есть»: дескать, читайте, ищите да обрящете! Калинскина считает выезд Носова из каменного дома «высоким поступком, и так может сделать не каждый».

 

 

Добавляет:

— И ещё, наверное, последнее, что я скажу о книге, и потом, если вопросов не будет, я подписываю книжки и по домам. Я просто хочу сказать, что… А что я хотела сказать?

— Последнее, — подсказал кто-то из зала

— Да, последнее. Что же я хотела сказать?.. Вот это «по домам» меня перебило. Что же я хотела такое ещё сказать? А, вспомнила! В романе есть такое событие, о котором я сейчас умалчиваю изо всех сил, чтобы мне, как сейчас принято говорить, не спойлерить и не раскрыть его раньше времени. В первом романе «Лист лавровый…» катарсис случается тогда, когда у молодой влюблённый пары отнимают их храм: место, где их крестили. Для кого-то из нас с вами это сейчас ничто. А тогда это было очень важно, и вся книга, в общем-то, о том, как сохранить достоинство, как не отдать своё, как не профукать жизнь и так далее. Во второй книге «Голое поле» тоже есть свой катарсис. Многие меня спрашивают: «А почему в “Голом поле” о самом галлиполийском стоянии на ничейной территории между Грецией и Турцией [написано] всего две главы?» Да потому что нельзя катарсис растягивать! Как я говорю, к Мухе-Цокотухе тоже в определённый момент Комарик с фонариком приходит. Не всё время об этом рассказывается. И в «Верхних и нижних» катарсис непременно будет, он важный и, наверное, самый основополагающий в этой книге. Когда прочтёте, поймете, о чём я говорю. Сначала мне казалось, что это сугубо московское событие исторического плана. Но, что-то шире узнавая, через некоторое время я поняла, что нет. Через две-три недели после этого августовского события 1918 года такие же события происходили и в Крыму, и в Киеве. Я назвала это событие лефортовским позором. Я думаю, что это одна из самых интересных частей моей книги. Хотя вам могут быть близки и ещё какие-то мотивы или сюжетные линии романа.

 

***

У прозаика и поэта Надежды Антоновой возник вопрос, отсылающий к словам писательницы о том, что текст романа в неё заходил потоком: был ли момент, когда текст замолчал или таких моментов на радость автору не было?

Ответ Калинкиной: таких моментов «практически не было». Нужно ли было жарить котлетки или идти сопровождающей в библиотеку, или делать другие дела, но «текст меня тащил к ноутбуку: “Садись!”». Когда выплывала какая-то мысль, Калинкина думала: «Так-так-так. Сейчас я эти котлетки-то переверну, потом запишу». Но потом всё уходило. Поэтому пусть котлеты сгорят [синим пламенем, подумал я], а Калинкина шла к компьютеру и записывала (котлеты не сгорали). Писательница поясняет:

— По-другому не получалось…

Возник логичный вопрос:

— Писали всё-таки дома или тут, в особняке?

— Отличный вопрос. Я через него вспомнила, о чём хотела сказать. Я сюда приезжала писать, может быть, раз пять, чтобы послушать, что говорят эти стены, подслушать голоса, посмотреть, разобраться, осмотреть эти двери, подняться на чердак. В целом мне всё было понятно, можно было сюда и не ездить. Ну, совесть-то должна быть чиста, что я писала здесь. А где мы пишем? — задаётся вопросом Калинкина и приставляет указательный палец левой руки ко лбу, чтобы сразу был понятен ответ (мол, в голове, где же еще!): — Мы тут пишем. В метро ли, в маршрутке ли, дома ли жарим макароны, но мы пишем в голове, потом на ноутбуке. Когда у меня выходили стихи, понятно, что в голове, а вот когда проза идёт абзацами, то просто страшно — это надо бежать записывать, потому что долго столько прозы в себе не унесёшь.

 

Калинкина повторилась, что приезжала в особняк Носова с ноутбуком не больше пяти раз. Ей этого было достаточно: осмотрелась и всё поняла. Писательница провела параллель. По её словам, Льву Толстому достаточно было приехать на Бородинское поле один раз и описать Бородинское сражение: «он писал по внутренней памяти». И Калинкина тоже «писала по внутренней памяти».

Калинкина вспомнила также книгу Владимира Богомолова «Момент истины» и поставленный по ней «известный фильм, где играет Евгений Миронов». Супруга Богомолова «уже после его смерти рассказывала, что ему нужно было посмотреть Шиловичский лес в Белоруссии, чтобы понять места, где сходятся его герои»:

— Ему важно было понять, сколько шагов от одной точки до другой. С каких сторон они [герои] сойдутся на эту поляну? И он поехал в приграничный район Беларуси, поселился в номере гостиницы, пошёл на почту, купил ящик для посылок. В советское время ящик для посылок был из плотного картона с деревянными углами. Крышка забивалась, по-моему, гвоздиками. И на ней писали адрес чернильным карандашом. По-моему, там ещё сургуч присутствовал, если это была какая-то ценная посылка. Так вот Богомолов купил такой ящик. Также купил в магазине яблок, забил ими ящик. Купил верёвки, привязал их к ящику, надел на себя — рация за спиной. Купил лопатку, пошёл в лес. Рассчитал шаги: где диверсанты, где наши? Всё рассчитал, потом пришёл на точку, где диверсанты прячут рацию. Выкопал яму, спрятал рацию. С лопаткой и с пакетиком яблок вернулся обратно в гостиницу. Через некоторое время что… кто скажет?

Тут выступающая замолчала и замерла, ожидая ответа из зала. Народ безмолвствовал, как в финале трагедии Александра Пушкина «Борис Годунов». Калинкиной пришлось самой открыть тайну Полишинеля: «ему в номер постучали — пришли люди из органов». Оказалось, что бдительные граждане уже сообщили о походе подозрительного гражданина «в лес с большим ящиком». По словам Калинкиной, Богомолову пришлось объясняться, что он писатель, и показывать удостоверение Союза писателей. Из зала уточнили, что Богомолов в то время ещё не был членом Союза писателей ССС, а был принят туда только в 1990 году. Калинкина согласилась и продолжила, что писателя попросили сопроводить «товарищей» «к месту закопки “рации”» и он всё показал: они «вытащили пустой ящик». Писательница подчеркнула, сославшись на слова супруги Богомолова: автору «Момента истины» «был важен даже цвет травы в Шиловичском лесу»:

— А дальше у Богомолова всё было по внутренней памяти. Поэтому и Толстого, понимаешь. Вот так же и мне было важно прийти сюда и потрогать, прижаться и ощутить. Тактильный контакт для меня как для автора безумно важен. Есть ещё вопросы?

 

***

Писательница Надежды Антонова не унималась: у неё снова возник вопрос. На этот раз «традиционный»:

— Есть ли планы на следующую книгу? Продолжится ли тема московского старообрядчества?

По словам Калинкиной, «старообрядцы взяли её в плен». Первая книга была «только о них», дальше она «старалась уходить-уходить, но они всё равно присутствовали» (дореволюционное и революционное время). В четвёртом романе уже «будет первая в Москве Станция юннатов на ВДНХ» (возможно, писательница имела в виду первый павильон «Юные натуралисты» на ВСХВ, ныне ВДНХ, который был выстроен в 1939 году, хотя первая в СССР станция юных любителей природы была основана в 1918 году в Москве на северной окраине Сокольнической рощи, граничащей с лесным массивом Погонно-Лосиного Острова). В новом романе будет также «Алексеевский студгородок, которого сейчас не существует, очень известное было место». И там будет ещё ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы имени Н. Г. Чернышевского), который в 1930-е годы называли «Красным лицеем». Таким образом, от предреволюционного и революционного времени и периода гражданской войны писательница уходит — на дворе в её новом романе будет стоять 1935 год. Однако… старообрядцы в роман «опять прокрадываются — один из героев будет оттуда». Влюблённая пара тоже обязательно появится.

 

***

Последний вопрос писательнице от её коллеги Эльзы Гильдиной был о том, как она добилась расположения сотрудников особняка («обычно сотрудники музеев закрытые, и посторонних не пускают», а Калинкина «писала свободно, ходила наверх и вниз спускались»)?

Выступающая ответила, что «здесь работают умные интеллигентные и понимающие люди: не тётушки, которые в музеях спят, и не вредные тётки, которые в храмах тебя непонятно за что тюкают». По мнению Калинкиной, «может быть, сотрудники сначала не верили», что она что-то напишет: дескать, «пусть походит, а напишет или не напишет» — будет видно. «Каких-то чемоданов и сумок с подарками» она никому в особняк не носила. Кто-то из зала дополнил: «Это ваше природное обаяние [помогло]».

Калинкина обратилась к залу и к работникам особняка с вопросом: выходили о доме какие-то художественные книги? Получив ответ «нет», писательница, казалось бы, подвела итог: «Значит, мы первопроходцы».

Но из зала прозвучал ещё вопрос:

— Какой момент в книге «Верхние и нижние» было приятнее всего описывать?

— Вот так вопрос! Я как-то не думала о том, что мне доставило большее удовольствие… — Калинкина задумалась и стала пожимать плечами: — Скажем так, не то чтобы удовольствие, а какое-то чувство активности и интенсивности, что именно об этом мне интересно рассказать — про «лефортовский позор». Но какого-то благостного момента не было. Просто я разбиралась в отношениях и механизмах отношений в этом доме между нижним и верхним этажами, между хозяевами и прислугой.

По словам писательницы, многие литературные критики и читатели в своих рецензиях и отзывах на книги пишут так: мол, у вас с героями заранее всё ясно; если герой с самого начала плохой, то он и до конца плохой, дескать, зачем так писать? О её первом романе «Лист лавровый…» «два критика Леонид Юзефович и Данила Давыдов сказали, что Калинкина встала над схваткой, побывав за всех: и за красных, и за белых». А в следующих романах она «намеренно проводила свою мысль о том, что если человек в детстве распинает кошку, то он потом и человека во взрослом возрасте распнёт». И она совершенно не чурается того, чтобы «сразу стало понятно, что герой плохой». В «Голом поле» ей даже удавалось обмануть/вести в заблуждение читателей насчет качеств героев, особенно плохих. Читатели не угадывали их положительности или отрицательности, а «потом говорили: “Ну ничего себе! Как это он? Как это? Мы верили ему! А он так [повёл себя]!”»

«ВСЁ!» — едва слышно прошептала Калинкина. И все ей поверили.

Но! Это опять было ещё не всё. Писательница, сославшись на гардеробщицу, вспомнила, что «на предыдущей презентации книги “Голое поле” в этом же доме было занято 33 крючка». Сейчас — «нас явно больше» (это послышалось из зала). Опять же со слов гардеробщицы: сегодня взято 46 номерков.

— Мы победили, мы идём на рекорд…

 

***

 

 

Писательнице захотелось завершить вечер тремя короткими фразами:

— Это фразы не только из этой книги, это вообще из моей прозы. Первая фраза: «Ванилью пахнет только в счастливых семьях». Вторая: «Нас всегда и везде на одного больше» (то есть не сорок шесть, а больше, это вы сами решайте, о чём речь). И третья: «Главное приближается, а лучшее наступит».

Калинкина приложила руку к сердцу и поклонилась почтенной и благодарной публике. Публика и в самом деле была благодарна, а потому и выстроилась за автографами.