Проза

 

 

 

Из общего зала конторские видели, как за стеклянной перегородкой, напоминавшей аквариум, один, лет тридцати пяти, рыжий, с бритыми висками и в модно зауженном, словно с чужого плеча пиджачке в синюю клетку, вальяжно развалился в кожаном кресле за рабочим столом и лениво «делал внушение» другому, постарше, с плешью и сединой. Плешивого звали Игорь Петрович Самсонов. Он сутулился и переминался.

Внушения повторялись в конце каждого месяца. Тогда «офисный планктон», безликое большинство конторы в пиджачках и юбочках одного фасона опасливо избегали начальства, чтобы не «припрягли» с отчетом, а на перекурах похихикивал над прятками. И Игорь Петрович отдувался за всех: выслушивал чушь, над которой между собой гоготали молодые и «зубры» с госнаградами. Бумага уходила наверх, где начальника — даже имя свое без ошибок написать не мог! — мысленно язвил Самсонов, — хвалили, и он принимал похвалу себе, как обязанность Самсонова. Так что, если бы Самсонов даже закапризничал, ничего бы ему не сделали. Заменить его было некем!

Но Самсонов не капризничал. Он чтил «начальство» — папаша рыжего занимал пост в министерстве. Уважал тех, с кем работал, таких же зависимых, как он, и не сваливал свои поручения на других. Да и что его мнение изменит? Ну нахамит он, самоутвердится, хлопнет дверью. А после мучительного поиска работы и унижений он — опытный инженер с научными публикациями в толстых журналах – снова окажется среди таких же, как он, «бывших», только более осторожных, каким после мытарств станет он. Ничего не изменится! Потому что изменить ничего нельзя! На работе! Дома! Везде! Раньше, под водочку, он горячился, доказывал! Затем понял, что все давно устроено теми, кому это нужно! Каждому определен аквариум с толстыми стеклами. Где все на виду. И можно жить. Неплохо жить. Но плыть некуда.

Самсонов не сразу сообразил, что обращаются к нему.

— Игорь Петрович, вы меня слушаете? — спросил начальник. Самсонов что-то готово промычал. — Я вам человечка подошлю. Покажете ему, что и как.

— Какого человечка? — насторожился Самсонов.

— Молодой специалист. Перспективный. Поможет вам с отчетом.

— Вас не устраивает моя работа? — осторожно спросил Самсонов.

— Устраивает! — нахмурился начальник, и, раздражаясь, повторил. — Устраивает! Так надо. Понимаете? Надо!

Самсонов много раз видел, как это делается: сначала ты натаскиваешь «молодого и перспективного», а затем этот «перспективный» занимает твое место. Но как мог бодрее пролебезил, по-свойски, мол, нам-то с вами не впервой готовить молодых, перспективных:

— Понимаю! Что за человек?

— Завтра он к вам подойдет, — неопределенно ответил начальник. Тут ему позвонили. Он выпрямился, ласково заурчал в трубку: — Лася! Привет, лисенок! — (его жену звали Ладиславой, а дочь — Снежаной) и нетерпеливым жестом отпустил Самсонова.

— Лася! — проворчал в своем стеклянном боксе Игорь Петрович и шлепнул на рабочий стол бумаги с красными рубцами зачеркиваний. Он грузно плюхнулся на стул и неслышно забарабанил пальцами. На слепом мониторе в отражении Самсонов увидел свое пухлое лицо с перьями растрепанных волос над ушами и рассердился еще больше.

Он включил процессор и уставился в текст отчета. Самсонов знал за собой привычку паниковать вперед. Но как бы он не уговаривал себя, было очевидно, что на его место метят. А взамен — ничего! Причем не сомневаются: он покорно исполнит и уйдет.

«Башмачкин», — подумал Самсонов о себе. Подумал без обиды.

После смерти жены он ни на кого не обижался.

Маша умирала тяжело. Самсонов винил себя в ее смерти. Он без конца мысленно перебирал, где он ошибся и что сделал не так. Здесь, среди чужих людей, ничто не напоминало ему о его прежней жизни. На той работе Самсонову сочувствовали, и это мучило. В молодости он мечтал, изобретал, предлагал. Но должности и звания получали другие, и он смирился: часто даже сверх усилия не дают результат. Единственным смыслом и радостью для Самсонова была жена.

Сначала они с Машей копили на хорошую машину, затем еще на что-то. Два раза в год ездили в Европу. Летом жили на даче. Сначала с дочерью. Затем одни. На участке что-то пристраивали. В огороде что-то выращивали. Свой круг знакомых. Все как у всех. Где-то хуже, где-то лучше. Обыкновенно. С тех пор как дочь вышла замуж и переехала к мужу, Самсонов и Маша существовали каждый в своем пространстве, по своим комнатам в квартире и на своих этажах в загородном доме. У каждого были любимые телепередачи. У Маши ток-шоу и турецкие сериалы. У Самсонова — боевики и ужастики без звука. Он засыпал под них. Еще Маша разгадывала кроссворды: покупала тома крестословиц и щелкала их один за другим. Он же в интернете всеядно поглощал новости и аналитические статьи. Книги его давно не интересовали, хотя он собрал хорошую библиотеку. Как-то, открыв сочинение очередного трескучего автора, он заскучал. Как если бы ребенок перерос игру. В сюжетах, образах, формах и мыслях он не находил ничего нового, а тратить остаток жизни на то, что он давно прочитал у других, считал расточительством.

Для Маши сериалы и кроссворды были тоже, что для Самсонова — снотворные боевики без звука, аналитическая жвачка и его никому не нужные научные статьи. Личное пространство каждого составляло их общую жизнь, и вместе они были счастливы. Когда большая часть жизни в прошлом, можно наслаждаться настоящим. Любить и заботиться друг о друге — это и есть счастье. Но понял это Самсонов, когда всего лишился.

В метро после работы он решил не рассказывать жене, что на его место метят... и в который раз хватился — Маши нет!

 

 

 

Самсонов поковырял подогретые в микроволновке макароны и котлету: он покупал готовые полуфабрикаты в кулинарном отделе, варил себе макароны, каши и пельмени, а затем быстро, без аппетита проглатывал стряпню, чтобы даром не тратить время, которое... тратить, собственно, было не на что. Когда первое потрясение от утраты прошло, он вдруг увидел, что ему не для кого и не для чего жить. Если прежде он делал все для жены, хотел порадовать ее, то сам теперь довольствовался малым.

У Маши был легкий характер. Ее все любили. Собаки и кошки сбегались к Маше со всей деревни, когда она от остановки автобуса шла по улице к их загородному дому. Для всякой животины она находила ласковое слово. Стоило Маше отпереть калитку их участка, как к ней, как когда-то к ее матери, подтягивались поболтать соседи.

Самсонов же, напротив, как всякий домашний деспот, становился невыносим, если дома что-то делалось не так, как ему хотелось. Теща, — тогда она еще была жива, — называла его характер «накатучим». А Маша за кухонными делами пережидала, пока муж отзлится и придет извиняться. Знакомые же считали Самсонова безобидным. Никто не предполагал, что в этом маленьком толстячке столько энергии и воли.

Первой забила тревогу дочь Таня. Навестив родителей после долгого перерыва, она немедленно потащила мать обследоваться в платную клинику. Позже Самсонов не мог простить себе, что просмотрел беду. Потом ему говорили, что Маша болела давно, что она сама медик, понимала, что с ней, и молчала. Но Самсонов винил себя. Маша в юности болела желтухой и маялась желудком и печенью. Глотала таблетки. Глаз у Самсонова, как говорят, «замылился». Он проморгал начало болезни. Но даже подумать не мог...

Из радиологического центра в Обнинске они ехали молча. Самсонов запомнил синее небо. По сторонам дороги расступались стены сосен. Но все словно покрыл налет сажи. С того дня Самсонов знал, что именно такой цвет у беды: блеклый от налета сажи.

Дома Маша занялась стиркой. Вынула из машинки тряпку. Пошла на балкон. Самсонов посторонился. Тут Маша выронила тряпку, крепко обхватила мужа за шею, прижалась к нему и прошептала:

— Как же мне страшно, Игорёша!

Самсонов нежно обнял жену и, чтоб не разрыдаться, как мог, спокойно проговорил:

— Ничего, Букашка, прорвемся!

Маша не любила прозвищ, но к его «Машка-Букашка» за долгие годы привыкла.

Она прижалась к нему еще сильнее, словно прячась от безжалостного и страшного, что приближалось. А Самсонов с этой секунды знал, что сделает все, чтобы Маша жила. Отдаст свою печень, почки, продаст, что купят, вымолит ей жизнь. Потому что никто, кроме него, его роднулю, безобидную тихоню, не спасет.

Самсонов прочитал о болезни все. А читая, с ужасом находил приметы конца. И снова не мог понять, как он просмотрел опасность! Когда же их с Машей общий приятель, врач, со спокойным цинизмом медика объявил Самсонову в машине, что Маше осталось месяца три, а, увидев побелевшее лицо Самсонова, испуганно добавил еще год, Самсонов, высадив приятеля, где тому было нужно, чуть проехал вперед, остановился и взвыл. Он не верил, что все это происходит с ними. Не понимал, за что их так жестоко наказывали? Его приводил в ужас — ужас Маши, от которого не спрятаться, потому что ужас весь в ней.

Отвыв, Самсонов вытер мокрое лицо и твердо решил: «Мы еще поборемся»!

Дочери он сначала не говорил, но когда Таня в очередной приезд брякнула: «Депрессивненько тут у вас»! — Самсонов усадил ее в машину и по дороге к источнику за родниковой водой безжалостно рассказал. Переждав истерику дочери, он приказал ни взглядом, ни даже полунамеком не дать понять маме, как все плохо. И Таня держалась.

Был единственный способ спасти Машу — поставить ее в лист ожидания на пересадку печени. Печень Самсонова не подходила: донором мог быть только кровный родственник. Платная операция стоила очень дорого, и ссуда в банке покрыла бы лишь часть суммы. Операцию заграницей им никто б не оплатил.

Маша таяла на глазах. Она похудела. Асцитический живот раздулся. На коже появились характерные кровоподтеки. Самсонов обзвонил всех, кого знал, с кем в больнице когда-то работала Маша. Бывшие коллеги помогали, иногда рискуя рабочим местом. Он доставал лекарства, «пробивал лбом» двери чиновных кабинетов, чтобы получить направления на обследования, дообследования, приемы. Вместо полутора месяцев ожидания на консультацию в Боткинской больнице выклянчил прием у заведующего отделением на следующий день. И в тот же день пробился с Машей к другому заведующему. В кабинете начальника управления, выслушав чиновницу, что, мол, надо ехать туда то и туда то, делать так-то и так-то, Самсонов твердо сказал, что не уйдет, пока не получит бумагу, потому что времени на волокиту нет. Много лет спасая жизни других, Маша заслужила, чтобы хоть раз по-человечески отнеслись к ней. В обход инструкции им выписали направление в институт трансплантологии. Но в городе объявили карантин. На проходной института в регистратуру Самсоновых не пустили. Жена тихонько заплакала на стульчике. Без Игоря она бы не дошла те пятьдесят метров коридора и ступенек. Тогда Самсонов попросил дюжих охранников вызвать полицию. Пока наряд приедет, он доведет жену, а охранники заявят, что он устроил драку. Пусть его заберут. Парни внимательно посмотрели на взъерошенного толстячка и пропустили их с Машей.

И всякий раз Самсонов упрямо твердил про себя: «Мы еще поборемся»!

...сегодня ночью ему снилось, что они с Машей, взявшись за руки, стоят на заснеженной вершине — в прошлой жизни они несколько раз ездили в Альпы — и смотрят на Солнце, ослепительное в чистом небе среди сверкающего льда. Океан света наполняет счастьем каждую клеточку их тел. И теперь Самсонов знал: так будет всегда.

Открыв глаза, Игорь Петрович обнаружил себя в той же темной комнате, как и день, как и месяц, как и год назад, когда он перебрался в опустевшую спальню жены. И тихая тоска тяжелой лапой привычно сдавила грудь. Игорь Петрович подумал, что странным образом сны его сбывались. Сбывались по народным приметам. Если во сне он видел кровь, значит, жди известия от родни. Если выпал зуб, то умрет кто-то из знакомых. А если выпал зуб с кровью — кто-то из близких. Снится яма — к чьей-то смерти. И так далее.

За месяц до болезни Маши он увидел во сне огромный ров. Противотанковый или для укладки труб большого диаметра, во сне не разобрать. Самсонов обернулся к Маше и пошутил: вот, мол, дурачье, зачем-то вырыли траншею в поле. И увидел жену в той самой инвалидной коляске, в какой некогда вывозил гулять тещу. Маша улыбнулась. Самсонов улыбнулся в ответ. И тут же во сне его пронзил ужас: так ведь ров — это яма! Нет-нет! — уперся он. Ров — это совсем другое! Они с Машей улыбаются! У них все хорошо!

Еще ничто не предвещало несчастье. Но там, во сне, он знал, что пришла беда и ничего поделать нельзя. Маше он не рассказывал о кошмаре.

Самсонов вздохнул и засобирался на службу.

 

 

 

Перспективным специалистом оказалась курносая девочка с веснушками на щеках. Племянница начальника. Офисная униформа лишь подчеркивали юность создания. На ее руке Самсонов заметил дорогущие смарт-часы фирмы «от папы»! — мысленно съехидничал Игорь Петрович.

Он поговорил с девушкой и понял, что протеже «ничтожества» менее чем кто-либо из конторских, способна справиться с отчетом. Самсонов мог бы смиренно уступить и злорадно дождаться, когда прибегут его упрашивать. А «ничтожество» пнут под зад, убедившись, наконец, в его профессиональной беспомощности. Но Самсонов знал, как все будет: он сделает, документы понесут от имени девочки, мол, вот, подготовили замену. А его уволят. Если же он откажется делать, его уволят без всякой волокиты.

Девочка подсела к наставнику — ладошки лодочкой на коленках — чтобы вникать.

— Вы записывать не будете? Так запомните? — ласково съехидничал Самсонов.

Девочка покраснела и ушла за блокнотом и ручкой. Пока она ходила, Самсонов думал, что, конечно же, он все ей расскажет и покажет. Иначе он не умеет. А там пес с ними со всеми. Наплевать. Интриги, суета. Незачем все это. Главное не для кого!

У каждого человека есть свой предел сопротивления обстоятельствам, крайняя точка, после которой человек ломается. Для окружающих надлом заметен не сразу. Страх, трусость, горе, неверие в возможность что-либо изменить или что-то другое, глубинное, делают человека покорным. Покорность же убивает совесть. А без совести человек — это тупой исполнитель. Он совершит любую мерзость сам или по приказу.

Такой крайней точкой для Самсонова стала болезнь жены. Он так упорно убеждал Машу, что у них все получится, что сам в это поверил. Ежедневно навещая ее в одной, в другой, в третьей больнице, разговаривая с ней по видеосвязи, он всматривался в родное лицо, выискивая приметы улучшения... но улучшений не было.

 Правда, месяца за два до конца, казалось, произошло чудо. Маша начала есть с аппетитом. Прибавила в весе. У нее вновь обозначился второй подбородочек. Обручальное кольцо, которое сползало с безымянного пальца, и она надевала его на средний, чтобы не обронить, она снова вернула на безымянный. Повеселела. Самсонов потихоньку начал «выгуливать» Машу. Сначала на балкон и обратно. Затем по квартире. С трепетом и обожанием следил, как она, держась за стенку, идет по коридору. Сама! На расспросы знакомых и соседей хвастал, что Маша уже делает то-то и то-то, что они были там-то и там-то, и такой-то профессор сказал то-то и то-то. Его слушали с улыбками. Чужие жалобы тяготят, а хорошие новости приятны. Самсонов внутренне распрямился. Он выцарапал у смерти свою ненаглядную Машу, справился с главным делом своей жизни, а значит, им с Машей все по плечу. Он не сомневался: теперь-то все наладится!

А позже корил себя за то, что рано поверил в чудо, за то, что ослабил хватку!

Все изменилось, когда желчная бесцветная тварь в институте трансплантологии прописала Маше редкий препарат. Тетка лет тридцати пяти, обиженная на свою долю, заставляла себя ждать по четыре-пять часов у кабинета, захламленного коробками с папками до потолка, и с ехидной издевочкой оскорбляла Машу расспросами: мол, вы точно не пьющая? Словно других причин, кроме пьянства, для болезни Маши не было, и перед ней не коллега с тридцатилетним стажем работы, а опустившаяся пьянчужка. Маша с грустной иронией рассказала об этом мужу и удержала его от порыва «пойти и сказать».

«Такую не исправишь»! — проговорила она.

Потом бесцветная тварь уволилась. Уволилась, когда все закончилось. А Самсонов в бессильной злобе выискивал виноватых. Виноватыми во мнении Самсонова были все: коллеги Маши в том, что не отменили смертельное лекарство; медсестры в том, что вводили препарат; врачи больниц, что мучили Машу бесполезными назначениями...

Затем он смирился. Люди делали, что могли, чтобы облегчить страдания Маши. Виноват в ее смерти лишь он. Он проморгал начало болезни. А люди щадили его. Не говорили, что спасти Машу нельзя, и лучшее, что он может сделать — любить ее и облегчить ее страдания, те месяцы, что ей остались. Самое же страшное было то, что Маша знала, что умирает. Самсонову же она не мешала спасать ее, чтобы потом он не казнился.

— Продолжим после обеда, — сказал Игорь Петрович.

Девушка охотно согласилась.

 

 

 

После обеда Самсонов по обыкновению отправился подремать в закуток под крышей. Он обнаружил это место месяца три назад случайно, когда искал, где уединиться от говорливых коллег, сыто перекуривавших во дворе и на лестничных площадках.

В тот день по пожарной лестнице Игорь Петрович уныло добрел до верхнего этажа к решетке на чердак. Кроме технических служб, никому в голову не пришло подниматься в этот пыльный закуток. На решетке висел замок. За решеткой — дверь. Между железным прутом с края и крашеной стеной оказался зазор. По привычке соваться, куда не просят, Самсонов протиснулся за решетку. Опасливо открыл дверь. Заглянул.

Внутри оказалось просторно, чисто и тихо.

 В другой раз Игорь Петрович расчистил себе уголок-лежанку под крышей на деревянной балке и уединялся здесь при всякой удобной минутке.

Иногда, облокотившись о подоконник, Игорь Петрович смотрел через слуховое оконце на крыши города и думал о Маше. Во время дождя стук капель по кровле убаюкивал, и казалось, что в целом мире есть только Самсонов, Маша и стук дождя.

Здесь Игорю Петровичу никто не мешал.

Он лег на спину, сцепил на груди пальцы и закрыл глаза.

Самсонов никогда не пытался изменить мир. В его детстве судьбу страны решило поколение родителей, и стенания старших о чудесном прошлом были лишь ностальгией о молодости. Игорь Петрович усвоил: простые люди работали, болели, умирали и были нужны, пока приносили пользу. Они с Машей узнали об этом с первых дней ее болезни. Люди, как отара в степи, почуяв больного, старались держаться от него подальше.

Самсонов встал, облокотился о подоконник и долго смотрел в слуховое оконце на крыше и переплетенья проводов. Вдали высился шпиль сталинской высотки. Один из черных жгутов проводов, самый толстый, провис дугой к покатой кровле соседнего дома.

Странная мысль вдруг пришла Самсонову. Он усмехнулся, толкнул раму — в лицо ударил ветерок — и неуклюже полез наружу. На крыше он осторожно выпрямился, словно обезьяна встает с четверенек, и опасливо глянул вокруг и в пропасть между каньонами домов. От страха заныло в копчике. Но страх бодрил. Привычный мир был внизу. Здесь Самсонов был недосягаем для всех. На крыше ощущение свободы было особым.

Тут еще более дикая мысль обожгла Игоря Петровича. Ему взбрело заглянуть в окно мансарды дома напротив. Он оперся пятерней о железную кровлю, подергал заизолированные провода, хмыкнул и вдруг ступил на жгут! Провод прыгнул из-под стопы, и Самсонов повалился вперед. В отчаянном рывке ухватился за жестяной слив крыши и упал на живот. Ноги повисли над бездной. Он зацепился туфлей за желоб, но локоть соскользнул, и Самсонов повис на руках. Только тут Самсонова ужаснуло безумие поступка. Ему отчаянно захотелось жить. Но он вспомнил Машу и успокоился: она прошла свой смертный ужас, и ему нечего бояться. Он подтянулся на руках, кое-как зацепился локтем за слив, затем — вторым, и заелозил ногой. Локоть опять соскользнул! Самсонов понял, что это конец: ему не выбраться. Он успел подумать, что решат, будто он смалодушничал и бросился с крыши. Закрыл глаза... и проснулся.

Сердце бешено колотилось. Самсонов сел на балке. Чумной оглянулся на закрытое окно, вспоминая, где он и что здесь делает. Угрюмо посмотрел на ручные часы, отряхнулся и поплелся к выходу. Протискиваясь между железным прутом и стеной, не спеша спускаясь по ступенькам, он спокойно подумал, что давно и медленно сходит с ума. Дочь советовала сходить к психологу. Но Самсонов не хотел пилюлями и ковырянием посторонних в себе убивать память о жене. Все, что у него осталось — это жизнь с Машей.

— Игорь Петрович! — услышал Самсонов робкое. — Меня зовут Алёна, а не Маша.

Самсонов покосился на девушку. Она застенчиво покраснела. За годы конторской службы Игорь Петрович научился работать и одновременно думать о своем. Но сейчас он не смог припомнить, был ли он во время размышлений в стеклянном боксе один или нет.

— Давайте попьем кофе, — предложил Самсонов.

Девушка с готовностью отправилась на кухню за пластиковыми стаканами и кипятком.

 

 

 

Игорь Петрович до мелочей помнил последние дни Маши.

Он раздобыл шесть флаконов препарата. В назначенный день привез жену в «терапию». Отделением заведовал их приятель. Маше приготовили отдельную палату.

Она переоделась. Шутила. Сходила в сестринскую к девчонкам. «Сама дойду»! Но Самсонов цепко следил, как жена осторожно идет по коридору. Следил, чтобы не оступилась. И прикидывал: сейчас Букашку подлечат, поставят в лист ожидания, будут наблюдать. Годик в запасе у них есть! Вон как приободрилась! Ожила! Прорвемся!

Если можно было бы любить жену еще больше в эту минуту, он бы любил!

Маша попросила Самсонова привезти ей кроссворды, транзистор с наушниками — все, чтобы не скучать.

На следующее утро в палату Самсонов вошел в приподнятом настроении.

Но Маша едва сумела сесть в постели. Говорила медленно, мучительно вспоминая слова. Обнадежила его — пройдет! Так действует лекарство. Самсонов заглянул к приятелю, завотделением. Тот подтвердил — пройдет!

Еще через день Маша беспомощно смотрела на своего Игорёшу и плакала. Она не могла ни сесть, ни подняться. Дочери сказала, что все понимает, но поделать ничего не может. Самсонову бы увезти жену. Но он, простак, беззаветно верил в могущество медицины, в предписания...

К исходу недели Маша весь день спала, либо лежала, отвернувшись к стене. А проснувшись, хныкала и просилась домой. Говорила, что в больницу больше не поедет.

Самсонов сообщил приятелю, что забирает жену. Тот обиделся, но не возражал.

На поминках коллеги Маши медсёстры объяснили Самсонову, что добытый им редкий и дорогущий препарат действует на всех по-разному, дозировки индивидуальны, под наблюдением врача; таких больных, как Маша, они в реанимации «откапывали» капельницами за неделю, и те своими ногами уходили домой. В сдержанной интонации женщин слышалась досада. Они не понимали, как опытный врач, приятель Маши, не предусмотрел простую вещь. Самсонов слушал и не слышал. Он не верил, что Маши нет.

За неделю до смерти склеры жены пожелтели, ручки и шейка истончились, а плечи заострились. Под ночной рубашкой торчал лишь один раздутый живот. Самсонов запомнил улыбку Маши, когда она, прикрыв холодильник, хотела приободрить своего Игоря. Игорь Петрович едва не вскрикнул от отчаяния. Некогда пухлые губы теперь едва прикрывали выступавшие зубы, а когда-то лучистые глаза запали в темные глазницы. Это была не улыбка, а предсмертный оскал жизни.

Самсонов регулярно взвешивал жену на электронных весах. За два дня она потеряла три килограмма из той половины, что от этих килограммов осталось. Он врал ей, что вес тот же, что до проклятых капельниц. Из-за живота она не видела цифры на весах.

В тот день к ним заехала дочь. Всю неделю Таня работала, и Маша ждала ее на выходные. Уединившись, они всегда шептались о чем-то своем. Самсонов не мешал им. Сегодня Маша надела новый халат. Даже пошла с дочкой на кухню. Но устала и легла.

Потом засела в туалет. Дочь уткнулась в телефон. Когда же Маша вышла, Таня засобирались. Муж ждал ее в машине у подъезда. Маша заковыляла в комнату, а Самсонов проворчал дочери, что в выходной та могла бы побыть с мамой подольше.

Он не помнил, к чему пришелся разговор. Он занудил о том, что не знает, что сделать, чтобы Маша скорей поправилась. Но у него и у Тани впечатление, будто Маше наплевать на себя. Она не хочет. Не делает. Ей предписали, а она...

— Сядь! — перебила жена и показала ладошкой возле себя.

Самсонов сел. Маша обхватила его за шею худенькой ручкой и, совсем слабенькая, прижалась к нему изо всех сил.

— Если б ты знал, Игорёша, как я тебя люблю! — проговорила она.

— Я тебя тоже люблю, Букашка! — ответил он, немного стесняясь пафоса — у них все впереди, многое предстоит сделать для выздоровления! К чему такие сантименты?

— Ты прости меня за все!

— Мне тебя не за что прощать, милая! Это ты меня прости!

Он поцеловал ее худенькую руку.

— Только ты не плачь, а то я заплачу! — проговорила Маша. Ее голос дрогнул.

Он прижался щекой к ее голове, чтобы не разрыдаться, и они долго сидели так.

Потом, когда все кончилось, он понял, что в тот субботний вечер Маша с ним прощалась. А тогда она, собрав все силы, отправилась «гулять» по квартире для него и для Тани, чтобы помочь им, как они считали, вырвать ее у болезни. Два раза прошла из комнаты в комнату, пожаловалась на боль в груди и легла.

Самсонов отвел жену в туалет. Ему бы тогда забеспокоиться: Маша перепутала выключатели — нажала на соседний — в ванную. Самсонов подсказал с укоризной: «Вот же выключатель, Букашка»! — «Так я его включаю»! — И снова нажала не тот. Позже ему объяснили: когда почки и печень не работают, токсины отравляют мозг, и в тот вечер Маша уже плохо понимала, что происходит. Нужно было немедленно вызывать скорую.

А он опять проворонил!

Перед сном Самсонов оставлял для жены свет в туалете и приоткрывал двери, чтобы в темноте она не споткнулась. Ночью он проснулся от света из распахнутой двери в ванную. Он укладывался так, чтобы видеть коридор и слышать, что происходит у Маши.

Игорь Петрович заглянул в комнату жены. Маша спала. Самсонов выключил свет, решив, что Маша снова перепутала выключатели.

Потом он терзался мыслью, что она хотела разбудить его.

Утром он по обыкновению приготовил Маше завтрак. Был очень доволен, что она спит. В девять снова заглянул к ней. Маша во сне ворочалась — ей мешал живот.

В одиннадцать Самсонов забеспокоился. Он склонился над Машей. Спит! Но теперь его тревожил не ее долгий сон, а то, что за несколько часов она ни разу не поднялась в туалет. Веки жены припухли. Самсонов решил подождать, не будить ее: случалось, Маша засыпала под утро и затем до полудня отсыпалась.

В час он, наконец, сообразил — что-то не так. Аккуратно растолкал Машу. Она открыла глаза. Ее веки и лицо неестественно отекли.

— Маша, ты можешь встать? — спросил Самсонов.

— Могу, — ответила жена, так, словно язык ей мешал.

— Тогда почему не встаешь?

Она молчала.

Самсонов немедленно позвонил приятелю врачу. Тот перебил:

— Она загружается. Вызывай скорую.

Самсонов знал, что означает «загружается» на медицинском сленге. Вызвал.

Дочь с мужем примчались тотчас. Дважды они с Таней попеременно шипели в трубку на отговорки диспетчера, что машин не хватает. Затем на долгие расспросы молоденького фельдшера Самсонов выложил толстый пакет с историей болезни, снимками, результатами анализов. И когда с дочерью переодевал хныкавшую Машу, а зятем выносил свою Букашку к машине, он все еще не верил, что это происходит с ними. Ведь в понедельник он должен везти букашку туда-то, а в пятницу показывать ее тому-то.

Позже он казнил себя за скользнувшую подлую мысль, что увозит ее навсегда; так же, как казнил себя за то, что однажды она тихо попросила: «Игорёша, посиди со мной, а то я все одна, да одна»! — а заметив, что ее Игорь мается, отпустила мужа в его комнату, и он ушел. Ведь, когда Маша поправится, у них впереди вся жизнь. Еще насидятся!

В реанимации мест не оказалось. Их отправили в соседний город. Зять с Таней, как привязанный, несся на машине за микроавтобусом на красный свет и через сплошные. В кабине «скорой» нещадно трясло. Самсонов придерживал жену на каталке, укрывал простынкой. Маша в беспамятстве жалась в холодный угол машины. Начались гонки со смертью. (После Самсонов долго не мог видеть микроавтобусы с красным крестом — темная муть поднималось в душе.)

Когда довезли, он ушел узнавать, а вернувшись, запомнил зареванное лицо дочери: «Я спрашиваю: “Мам, ты меня узнаешь?” А она: “Меня зовут Маша! Меня зовут Маша”»!

Послушная тихоня, она в беспамятстве отчаянно не давала разогнуть худенькую ручку, чтобы ей вынули иглу опустевшей капельницы.

В другой больнице мест тоже не оказалось. Поехали обратно. Там поставили дополнительную койку. Во дворе больницы в машине очередной врач опять завела — диагноз, симптомы... Тогда Самсонов сквозь зубы назвал фамилию Маши. Врач, длинная и худущая, опешила. За полгода Маша изменилась до неузнаваемости. Немедленно распорядилась и засеменила за каталкой в приемный покой.

Еще Самсонов запомнил измученное плаксивое личико своей роднули, будто она молила: перестаньте же мучить меня! Но никак не мог вспомнить, видел ли он Машу последний раз на столе приемного покоя или в коридоре, когда с нее сняли золотые украшения — сережки-колечки, цепочку и обручальное колечко, и передали ему. Он еще спросил, нужна ли его помощь, чтобы поднять жену в грузовом лифте на верхний этаж, и ушел к дочери. Таня с мужем отстала — они только подъехали с документами.

Следующие трое суток слились для Самсонова во что-то тягучее. Зять увез его к ним. За руль его не пускал. Привозил к окнам реанимации, где Самсонов ждал часами.

Даже когда дочери передали, что Маша постоянно зовет покойную маму и счет пошел на часы, он не верил. Надеялся, что его Букашка выкарабкается.

В тот вечер он заехал домой. Поел. Когда зазвонил телефон, Самсонов уже знал. Выслушал спокойно. Так слушают, когда спасения нет и нужно смириться.

Еще он запомнил, как их кошка Рыся орала на пороге и не выпускала его.

Самсонов встряхнулся от воспоминаний. Ученица с кофе куда-то запропала.

Игорь Петрович отошел от стола. А когда вернулся, кофе Самсонова в пластиковом стаканчике остывал возле клавиатуры компа.

 

 

 

На другое утро Самсонов с дочерью и зятем поехали в похоронную контору. Игорь Петрович выбрал дубовый гроб. Добротный. Заказал богатый венок. Корзинки с цветами. Ленты. Всякую мелочовку. Маша заслужила, чтобы ее проводили достойно.

Еще он заказал чугунную ограду на двоих. На будущее.

Но чтобы он не делал, обсуждал ли место на кладбище рядом с тещей, подписывал бумаги, обзванивал, ездил, договаривался, заказывал, ему казалось, что все происходит не с ним. Не с Машей. И в то же время думать он мог только о жене. Тяжесть давила и давила. Не продохнуть. А став невыносимой, снова давила...

Перед последней встречей с Машей он волновался, как перед их первым свиданием. Он тщательно подобрал галстук к костюму, выбрал рубашку. Там, откуда она будет сегодня смотреть на него, она должна увидеть солидного мужчину, который не позволит себе явиться к любимой женщине одетым кое-как. Маше будет приятен его нарядный вид.

Он вызвал такси и поехал заранее, чтобы все сделать не торопясь.

Купил живые цветы — долго и тщательно выбирал букет побогаче.

У морга еще никого не было. Самсонов присел на скамейку напротив двери.

Маша была там. Скоро он увидит ее. Не в силах усидеть, Самсонов прошелся.

Он вспомнил их первое свиданье. В тот день он заехал за Машей в деревню и повез ее кататься на машине. У него тогда были дешевенькие «жигули»...

Впрочем, нет. Это он потом вспоминал их первый день. Не у морга.

У каждого своя история любви. Их историю ему теперь предстояло хранить за двоих. И вряд ли кому-то, кроме них с Машей и тещи, в которой Самсонов души не чаял, эта история была интересна. Смерть близких рассыпает в душе много мелочей, скучных для посторонних. Маша трижды спасала ему жизнь: в больнице, куда он попал после аварии, и тогдашняя жена ни разу за полтора месяца не навестила его; в абхазской гостинице, где он поскользнулся и едва не шмякнулся затылком об острый угол ступенек — Маша успела ухватить его за руку; и когда он загибался от пневмонии.

Он же не сумел уберечь свою Букашку даже один раз!

Почему он вспомнил именно первое их свидание? Он приехал, как обещал ей. Ничего особенного. Маша рассказывала, что больные, пока лежат, обещают много. Выписываются и скорее забывают место страдания и страха. Часто на улице они даже не узнают своих спасителей — врачей и медсестер. И когда мать окликнула ее из сада, Маша не сразу поняла, а рассмотрев с порога дома, удивилась.

В тот день они сидели у пруда. На другом берегу за деревьями золотились купола церквушки, восстановленной на деньги какого-то местного авторитета. Бандит откупился за чужую кровь. В те годы это было модно. Здесь же Самсонов увидит свою Машу в последний раз: ее отпевали в этой же церквушке у пруда. Их петля времени замкнулась там, где началась. Всю службу он смотрел на свою кровинку, не отрываясь, а потом стоял, прижавшись щекой к ледяному лбу жены, перед тем как крышку завинтят. Навсегда! Стоял до тех пор, пока дочь и зять не отвели его от гроба. Пора было ехать на кладбище.

Но это потом. А сейчас он ждал Машу. Волновался.

Приехали дочь и зять. Подходили знакомые. Что-то негромко говорили ему и Тане. А Самсонов не мог утерпеть. Он хотел видеть ее! Скорее! Словно после долгой разлуки.

Когда из больницы подтянулись коллеги Маши, гроб вынесли и поставили на табуретки. Маша была другая. Строгая. И родная. В косыночке. (Косыночка Маше очень шла.) В нарядном платье. (Платье выбирала дочь.)

Самсонов никого не видел. Ни зареванную дочь, ни скорбных коллег жены, ни соседей. Самсонов смотрел на свою милую Машу. Все было как обычно: летний день, люди. А он стоял перед гробом и не мог понять, как так получилось? Смерть разгладила морщинки на лице жены, но не смогла стереть с него страдание. Уголки губ Маши были скорбно опущены. Неделю назад она мечтала с дочкой, как вдвоем они поедут к морю. Лишь она и Таня. Она собиралась жить.

В церкви поп со скучным лицом спросил служку, оплатили ли панихиду. Долго готовился, а потом бубнил нараспев. По дороге на кладбище в автобусе ужасно трясло. Самсонов хотел пересесть к гробу. Но автобус «доскакал». Провожающих выстроили по заведенному порядку. Венки и гроб понесли вдоль леса.

Яма казалась бездонной. А когда комья земли забумкали по крышке гроба, Самсонов вспомнил рассказ, как кто-то упал без чувств, когда опускали.

А он вот не упал! — тщеславненько подумал о себе. Подумал, как о постороннем.

На поминках Игорь Петрович выпил и даже повеселел. Все сладилось, еды и вина с избытком. С дочерью и зятем отправились за город. Дальше поминать.

«Накрыло» его лишь на другой день в квартире. Сначала оглушенный, он долго без мыслей сидел в кресле. А затем вдруг взвыл и забился. Он выл и бился, пока не прибежали соседи. Вызвали скорую. Трое суток сбивали ему давление.

Еще он запомнил пронзительную боль наотмашь: ему на глаза попался забытый на стуле халат Маши так, будто она обронила его на секунду, сейчас вернется и приберет.

Он убрал все, что напоминало о жене. И не прикасался к ее шкафам и ящикам.

Первую неделю Самсонов ежедневно приезжал к Маше, и, обняв дубовый крест, выл, зная, что никто его не услышит. Ни внизу! Ни наверху! Нигде! В один из таких дней он мок под мелким дождем, стоя в рыжей могильной глине, прижав к груди портрет Маши с черной полоской наискосок в углу. Руки Самсонова коснулись. Он обернулся и обомлел. Маша ласково улыбалась ему, и вокруг улыбались все, кто видел его внезапную радость. Он сполз на колени, обхватил Машу и уткнулся лицом ей в живот. Он рыдал, потому что она жива, и все, что с ними стряслось — жуткий сон. Но слезы не приносили облегчения. Тогда Самсонов понял, что спит. И оставаться во сне страшнее, чем очнуться. С тем, что Маши нет, он начал свыкаться. Во сне же с живой Машей у ее могилы от ужаса стыла кровь.

Он перестал истязать себя и ездить на кладбище лишь, когда подруга жены сказала: «Отпусти ее. Пока ты ездишь, ей там нет покоя»! И Игорь Петрович отпустил. Приезжал, когда становилось невмоготу. Не потому, что боялся измучить жену, — он не верил в загробную жизнь, — а чтобы не раздражать воображаемых ревнителей неписаных законов.

К слову, Самсонов не то, чтобы не верил в загробную жизнь. Он верил, но не так как ее рисуют люди. Он и прежде с трудом примирил в себе разум и веру. А после смерти жены вернулся к своему пионерско-комсомольскому безбожию. У бога он вымаливал не много — здоровья для Маши — и не видел повода для отказа. Тем более повода отнять у нее жизнь, не примечательную для высших сил среди миллиардов подобных жизней, тысячи из которых она спасала. Самсонов не понимал, чем его тихоня нагадила вседержителю, так что он наказал ее страданием и болью, не дал ей до конца пройти остаток пути, назначенный любой женщине: внуки, старость и легкая смерть в окружении родных.

Он вообще заметил: тот, кого простые люди, как он, в минуту отчаяния молили о помощи, помогал редко, но наказывал охотно и всегда. И сколько бы Самсонов ни выпрашивал прощения за свои, чужие, явные и мнимые грехи, ничего к лучшему в его жизни и в жизни его ближних не менялось. Мать пила, невзирая на уговоры Самсонова, а затем на его попытки ее лечить. Пила до самой смерти. Отец не жил с ними: они обменивались вежливыми поздравлениями на красные даты календаря. Токсичного отношения брата к себе Самсонов изменить не мог и навсегда усвоил: самые лютые враги человека — это его родные, обделенные жизнью. Природа их ненависти проста: я такой же, как он, почему у него есть, а у меня нет.

С возрастом Игорь Петрович усвоил: Вселенная равнодушна к человечку, и не верил в судьбу. Если человек обманывал, подличал, хитрил, то люди отвечали ему тем же. И тогда человек получал то, что люди называли воздаянием — «зуб за зуб». Добра же в мире, по Самсонову, намного больше, чем зла. Издревле, чтобы выжить, человек вынужден был помогать ближнему, то есть делать добро. Так что делать добро — это в природе человека. Но добро растворяется среди других добрых дел и человеку кажется, что за добрые дела он не получает той же мерой. Получает! Хотя бы тем, что беды минуют его. Болезни же, катастрофы, смертельные случайности — это невезенье! Поделать с «ним» ничего нельзя. По той же причине: Вселенная равнодушна к маленькому человечку.

Логическая цепочка замыкалась.

Когда он упорядочил свое отношение к жизни, он принял действительность такой, какая она есть. Его по-прежнему «накрывало»: любая мелочь напоминала о жене, и он, как казалось со стороны, мог разрыдаться ни с того ни с сего. На людях он терпел. Но наедине не желал бороться с памятью, и все глубже погружался в свою внутреннюю бездну.

По многолетней привычке Игорь Петрович еще заискивал перед трусом в себе, гнул шею перед придуманными страхами. Чужое мнение, боязнь потерять что-то, что мнится важным, робость перед теми, кто имел власть испортить ему жизнь. Никто из нас не свободен от своих страхов! Все чего-нибудь да боятся. Но после того, что стряслось с Машей и с ним, все его умозаключения не имели смысла.

Как-то в минуту «просветления» он увидел себя со стороны: задавленного, запуганного, ворчливого, взъерошенного толстячка. Процедил сквозь зубы: «Урод! — и устыдился: — Что бы сказала Маша»! Но поделать с собой ничего не мог.

Дома он выпил снотворное и лег спать.

 

 

 

Утром в постели Самсонов неторопливо вспомнил вчерашний день и понял, что болен. Он подумал о несправедливости к Маше, за которую никто не наказан. Болезнь Маши — это злое стечение обстоятельств, и его не исправить. Зло было не в этом. А в том, что конкретный человек допустил ошибку, после которой умер другой человек. И дело было не в самой ошибке — ошибаются все, — а в том, что тот, другой убил человека, за жизнь которого отвечал, и даже не поинтересовался, что стало с этим человеком. Он совершил зло безнаказанно, и будет совершать его дальше.

Самсонов сел и угрюмо огляделся.

Унылая комната. Пустой дом. Тягучая тоска на сердце.

Игорь Петрович переоделся и вышел во двор.

Он никак не мог вспомнить, в котором часу накануне приехал в деревню.

После смерти Маши Самсонов редко навещал их загородный дом: здесь все напоминало о жене. Где-то орал петух. За высоким забором в летнем бассейне визжали дети. Привычная жизнь угнетала сильнее, чем память. Так было в самые первые дни после смерти Маши. Даже звуки и запахи напоминали о ней. Все было так же, только без нее.

Солнце закрыла туча. Предметы окрасились в грязно-рыжий цвет. Детей увели. Петух замолчал. Стало так тихо, что было слышно, как за прудом беседуют двое.

Самсонов нашарил в брюках ключи, сел в машину и ... очнулся лишь у московской кольцевой в глухой пробке. Развернуться было негде, и он поехал в центр.

Тяжелое чувство, вязкое, как патока, нарастало. После похорон он так же метался окрест под свинцовым куполом. Не выбраться! Луга, леса — все тоже, только без нее.

Самсонов повертел головой, соображая, куда приехал.

Парк. Высотка. Сердце сжалось. Он узнал это место. Через дорогу неказистая многоэтажка из бетона: институт трансплантологии.

Самсонов вспомнил, как привез Машу сюда в первый раз.

Они заблудились. Самсонов отключил бесполезный навигатор и выбирался из тупика по трамвайным путям. Маша, закрыв глаза, полулежа на заднем сидении, боролась с дурнотой. Затем опиралась ладошкой о столб, измученная, слабенькая, ждала, пока он втиснет машину на свободное место парковки вдоль дороги. Знал бы — нес бы на руках...

Позже он заезжал сюда опять за рентгеновским снимком для очередного «светила» со степенью. По коридору, где он ждал, провезли на коляске худющего смертника с тусклым взглядом. Смертник зло посмотрел на Самсонова, а тот увидел его неизбежную судьбу. Но когда он с ужасом подумал о Маше, он все равно не верил, что это ждет их...

Горькие воспоминания сменило жестокое чувство. В институте Самсонов понял, зачем приехал. Он приехал за той, которую мысленно искал все месяцы после смерти Маши. Но она давно уволилась из института — он узнал об этом по телефону!

Самсонов с трудом разлепил веки, сел в постели и осмотрелся. Зашторенные окна. Шкафы и ящики на своих местах: Маша содержала дом в чистоте; Самсонов теперь лишь поддерживал порядок, чтобы не огорчать ее. Он в пижаме. Шлепанцы под босыми пятками мысами к дивану. Тяжелое чувство не оставляло Самсонова. Он вновь вполз под одеяло и заметался по городу, тщась избавиться от тягучего кошмара: в клочковатом тумане громоздились улицы и переулки спальной Москвы, типовые многоэтажные уродцы.

Самсонов уже хотел заставить себя проснуться, как очутился в холле с бородатым бюстом. Люди, как рыбы, беззвучно разевали рты. Самсонов торжествовал: они не видели его. Невидимка — это то, что ему нужно. Замирая от собственной удали, он прошмыгнул мимо добродушного охранника за канцелярским столом у входа.

Тут сердце Самсонова сжалось. Он вспомнил, как записывал Машу на платный прием. «Светило» в тесной комнатушке перебирал в папке историю болезни, ворчал, смиренно ждавшей Маше, что у него нет на них времени, а Самсонов знал, что ничего поделать нельзя. Так для чего он приехал сюда? Самсонов в сердцах уже хотел выйти из тесной комнаты, тем более что Маши здесь нет, как вдруг услышал вкрадчивое: «Она перевелась сюда»! Он обернулся на голос в пустом коридоре... и проснулся.

 

 

 

Через окно в комнату смотрела ночь. Самсонов хмыкнул. Отчаяние делает человека бесстрашным, а одиночество — свободным. В его жизни все было. Он поездил по стране и за границей. Видел все, что хотел увидеть. В его жизни были любовь и разочарования. Он узнал тщету борьбы за жизнь близкого человека и горечь утраты. Вырастил ребенка, и у ребенка все в порядке. У него у самого было все, чтобы достойно пройти остаток пути: встретить одинокую старость; без суеты прожить, сколько получиться; и достойно уйти, не доставляя беспокойства близким. Но без Маши ему это было не интересно. Если нет смысла в жизни без того, кого не уберег, нет смысла цепляться за эту жизнь.

Самсонов включил в ванной воду. Из холодильника достал бутылку коньяка: хватит, чтобы забыться. Открыл замки входной двери, чтобы не ломали. Поискал в кухонном столе что-нибудь поострее: жаль, нет бритвы, как в старину — «бжик» и готово! Взял телефон, чтобы написать дочери сообщение и оставить аппарат на видном месте, и заметил в верхнем углу экрана силуэт трубки из социальных сетей. Самсонов нетерпеливо провел по стеклу пальцем и на странице в Одноклассниках открыл запись с неверной пунктуацией:

«Я выжила, за последние два месяца столько потрясений, что дай Бог просто все это пережить. Поставь мне свечку за здравие, пожалуйста».

Самсонов перешел по ссылке на свою страницу.

Он не мог понять, от кого эсэмэска, пока не увидел аватарку. С фотографии на него смотрела женщина примерно его лет, в очках и панаме, с подписью «Василина Улыбина».

Игорь Петрович равнодушно вспомнил, как несколько лет назад к нему в друзья добавилась давняя знакомая. Как-то с коллегой, тогда молодые специалисты, они на две недели застряли в Ясиноватой. На второй день командировки коллега привел в гостиницу двух девиц. Как оказалось, вполне порядочные девушки. Они работали инженерами в техконторе на железной дороге. С одной из них у Самсонова завязался роман. Ко времени, когда женщина и Самсонов «нашлись», у давней знакомой были сын (или дочь, Самсонов точно не помнил) и муж. На праздники они какое-то время обменивались поздравительным спамом, а затем, за повседневными хлопотами незаметно выпали из списка «друзей».

Ниже эсэмэски в сером кружке повис отмененный звонок.

Самсонов написал, скорее, чтобы тактично отмахнуться, нежели из сочувствия:

«Хорошо. Поставлю. Что случилось»?

Он хмыкнул нелепости ситуации: «висельник» на эшафоте торчит в мессенджере, когда под аватаркой заголубел огонек, и после паузы появилось сообщение:

«У меня большая беда. 17 июня погиб мой муж, а меня зацепило осколком (снаряд прилетел в огород, а мы были во дворе) Это страшно, это больно. А через месяц умер мой папа: давление, стрессы. Вот так и живем. А если точно, то пытаемся выжить...»

Самсонов стоял посреди комнаты с телефоном в руке и соображал. Он скорее умозрительно, чем обескровленным сердцем угадал отчаяние другого человека. Если он был готов к смерти Маши, то тут горе обрушилась на человека внезапно.

«Поговори со мной»! — прочитал Самсонов.

И затем после паузы еще раз:

«Поговори со мной»!

В чате появились фотографии полуразрушенного одноэтажного дома с фанерой на окнах и глубокой воронкой посреди сломанных и посеченных деревьев. Дом и участок женщины, — догадался Самсонов. Он принялся писать соболезнования. О том, что сам потерял родного человека... стер о Маше — не нужно! — и нажал трубку телефона.

Послышались щелчки, экран побледнел, и связь прервалась. Самсонов попробовал еще раз. В ответ появилось изображение телефонной трубки и запись «отмененный вызов».

Тогда Самсонов написал:

«Как ты себя чувствуешь сейчас?»

«Сейчас уже рана затягивается, в пятницу сняли швы. На работу мы не ходим, так как станция разбита полностью. Не ходят ни электрички, ни поезда, даже автобусы на Донецк по прямой не бегают. На прошлой неделе пустили несколько рейсов через Макеевку. Ждем светлого будущего, но уже даже не представляем, как это — тишина. Жизнь остановилась, у меня все поломалось. Как дальше, не понимаю. Спасибо за поддержку».

Не обращая внимания на грамматические ошибки женщины, Самсонов написал:

«Как твои дети и внуки?» (Он не знал, сколько у нее детей и есть ли внуки.).

«Сын воюет. Невестка с внучкой у ее родителей. Хорошо есть интернет, общаемся. Если бы не эта боль!!! И обстрелы выматывают. Как у тебя дела? Работаешь»?

Самсонов было принялся писать... и стер. Если бы не утрата, жизнь его в целом была благополучна. Занятый своей бедой, он не думал, что где-то не по телеящику в новостях, а реально идет война. Он вспомнил собственный кошмар минувших месяцев и представил, что так же мучаются люди там. И если он может забиться со своим несчастьем в нору, чтобы жалеть себя, то людей там никто не спрашивает, что они хотят. А у них дети, семьи, им угрожает смерть, и они живут «наплеванные» благополучными.

 

 

 

Голубой огонек в чате погас, когда Самсонов услышал за спиной возмущенное:

— Петрович, ты дома? Ты же нас заливаешь! Не видишь, что ли? — Сосед Егор Боков в шелковом полосатом халате и шлепанцах не зло матюгнулся и завернул булькавший водопроводный кран в ванной. — Заснул, что ли? — Боков, встряхивая кистями рук и отаптывая шлепанцы от воды, потеснил в коридор, метнувшегося было к крану соседа.

Это был крупный сорокалетний мужчина с высокими залысинами, черно-волосатой грудью и такими же заросшими руками.

Мелкие струи еще выплескивались через край ванной. Самсонов виновато помялся.

После смерти Маши дочь попросила Боковых присмотреть за ее отцом. Супруги иногда заглядывали к соседу. Приносили закрутки со своего огорода, болтали о том, о сем, чтобы растормошить его. Самсонова сначала обременяло стороннее внимание. Позже он даже был благодарен Боковым, что они отвлекали его от самого себя.

— Света говорит, сбегай, погляди! Вдруг Петрович вены себе вскрыл или на люстре повис! — Боков с подозрительной ухмылкой вглядывался в лицо соседа.

Самсонов отвел глаза и смущенно спросил:

— Какой сегодня день?

— Рабочий! — иронично ответил Боков, все так же ощупывая Самсонова взглядом. — Сходи к врачу, Петрович! Взорвешь нас! Подожжешь или утопишь! А лучше бабу себе заведи! Пока совсем не одичал! — Но, за метив, как покоробили соседа последние слова, пробормотал: — Извини! Тупая шутка!

Боков ушел. Самсонов выдернул пробку из ванной и принялся ковшом вычерпать воду с пола. Он вспомнил переписку в мессенджере и мысленно поблагодарил давнюю знакомую за то, что она, не ведая того, уберегла его от глупости. Собрав воду, он отжал тряпку, позавтракал, оделся и отправился к внедорожнику.

В очереди у светофора Самсонов заметил баннер с призывом идти служить по контракту. Он много раз видел плакаты с военным в боевой экипировке, но не вникал в суть происходящего. Сначала они со знакомыми спорили о войне. Затем привыкли. Война скользила мимо незаметно. Он подумал о соседе Егоре. Воевал во вторую чеченскую. Занимался бизнесом. Не пошло. Теперь юрист в банке. Жена — бюджетник. Двое детей школьников. Живут в панельной трешке. У них две побегавших иномарки. Жалуются, что денег мало. Но выкручиваются. Егор подрабатывает, по выходным ремонтирует стиральные машины. По вечерам возвращаются с работы. Проверяют уроки. Ужинают. Смотрят телевизор и спать. Летом сад в СНТ. Поездки к родне. Крепкая российская семья!

Помнится, Егор опасался, что его призовут. Не потому, что трус — семью оставлять не хотел, сложившийся уклад. Не взяли. Позже Боков сам думал поехать подзаработать. Втайне от жены заходил к Самсонову посоветоваться — заключать контракт на три месяца или нет? Но туда брали только до конца операции.

Что Боковы думали о войне? Да ничего не думали. Своих забот хватает. Ира ходила на выборы, как сама говорила, отметиться перед начальством. Голосовала за того, кто есть. Даже не знала, что можно проголосовать за другого. Ее Боков вообще на выборы не ходил. На работе не заставляют, а самому идти лень. Отдыхал или на подработку отправлялся.

Были среди знакомых Самсонова и недовольные. На детей и фриков из различных протестных лагерей он не обращал внимания — все эти люди жили так, как они жили до войны, считали себя сторонниками мира, но как надежно сохранить этот мир, они не знали. Самсонов вообще заметил, что люди к власти относятся снисходительно, пока у них все хорошо, и злятся, если становится хуже. В целом же его знакомые о войне ничего не знали, но считали, как и Самсонов, что в непростое время надо быть за своих.

Посреди утренней толкотни у входа на станцию, в переполненном метро и на улице, Самсонов забыл о недавней переписке. Но его не по кидало смутное беспокойство. И лишь дома, открыв телефон, он понял причину беспокойства: в верхнем углу экрана виднелся конвертик эсэмэс.