Проза

 

Самсонов немедленно открыл сообщение и прочитал:

«Мне нужна помощь».

Ниже в кружочке серела телефонная трубка и надпись «отмененный вызов».

Он не стал звонить — бесполезно! — а написал:

«Что случилось?»

Голубой огонек под аватаркой вспыхнул, и появилась запись:

«Просто истерика. Некому пожаловаться».

«Пожалуйся мне».

Появился отмененный звонок — там попытались дозвониться. Затем сообщение:

«Жалуюсь: все ужасно, все страшно, все не понятно!!! Как дальше жить?!!!»

Затем:

«Прости, ты» — без точки. И еще: «Рядом никого, опять обстрелы. Жуть».

«Ты совсем одна? Кто-то из родных есть рядом? Может, тебе уехать оттуда»?

Голубой огонек погас. Самсонов ждал, и чтобы заглушить тревогу, принялся разглядывать фото на странице женщины. Он вглядывался в чужое лицо, вьющиеся черные волосы. Разглядывал полные руки и живот под пляжным купальником. И едва узнавал в степенной грудастой тетке хрупкую девушку, с которой они всего через день знакомства, словно с цепи срывались по вечерам в гостиничном номере, а затем, нежась, подхихикивали над ревом коллеги и стонами его подруги через стену. Потом в командировках были другие женщины. (Пока Самсонов не женился.) И они так же истово любили друг друга, потому что столичный уедет и праздник закончится.

Он еще раз позвонил через мессенджер. Выпил снотворное. Но, едва сомкнув глаза, вскочил и сел в постели. Пижама. Тапки. Ночь в окне. Привычная тоска на сердце. Он решил, что опять спит. Лишь во сне в мрачном лабиринте памяти из темных углов жуть втекала в сознание клочковатым туманом. Но сейчас утонувшие во мраке вещи за световой дорожкой уличного фонаря были ясны, шум воды на дальнем этаже — отчетлив.

Стены и потолок давили. Самсонов оделся и сбежал по ступенькам подъезда вниз. Свежий воздух взбодрил. В ночи темнела детская площадка с горками и качелями. Кое-где в окнах еще горел свет. Самсонов решил проехаться по пустому городу — развеяться.

Когда Маши не стало, он метался ночами по пустынным окрестностям и за городом как-то съехался в бессмысленной гонке с таким же очумелым. На единственной полосе вдоль отбойника он в лютой злобе давил на газ, не желая уступать белому седану. Но подумал о Маше — решат, специально убился — пропустил седан, и тот стал тормозить перед капотом. Машину Самсонова повело юзом. Игорь Петрович удержал руль. Они поравнялись. Опустили тонированные стекла — на Самсонова угрюмо посмотрел смуглый бородатый парень, — и разъехались. В гонке Самсонов ощутил то же, что сейчас: решимость умереть, равно как и жить. Он понял, что должен сделать. От радостного возбуждения у него перехватило дух. Нужно ехать туда! К Маше! Самсонов надавил на газ и хватился: «Туда — это куда? Ее там нет»! Убрал ногу с педали, но машина с ревом набирала скорость. Самсонов вцепился в руль и вжался в сиденье. На этот раз он не уступит! Лицо незнакомой женщины всплыло перед лобовым стеклом. На изгибе дороги автомобиль споткнулся о бордюрный камень. Подлетел. Самсонов зажмурился — все! И ... проснулся. А затем долго слушая бешеный стук сердца, не мог вспомнить лицо женщины из сна.

Утром написал в чате: «Куда ты пропала»? Ответа не было. И поехал на работу.

 

 

 

Лишь в стеклянном боксе он увидел на экране конверт сообщения и прочитал:

«Привет!!! Молчала, т.к. обстановка была несколько дней очень-очень... Над нами такое летало и потом ложилось, что стоять невозможно — подбрасывает. Сейчас притихло, но надолго ли, неизвестно. Ко всем моим переживаниям я осталась без работы. Станция разбита, работы нет, сидели полтора года на простое. Не все, многих возили на другие станции. А потом начали переводить в новое российское предприятие. Того, кто на простое, не взяли. Я почти 36 лет на одном предприятии — и вот так... Я немного запаниковала, сама себе истерику закатила. А потом, как всегда — спасение утопающих...

Городок маленький, работу найти проблематично. Спасибо друзьям знакомым, что не забыли, помогли. И вот я — дежурная по общежитию. Пока так, а дальше будет видно. Главное, чтобы дальше отогнали “немцев”, они очухаются и будут к нам лететь опять.

Как ты? Что нового»?

И ниже: «В Одноклассники редко захожу, больше в Телеграм».

Голубой огонек под аватаркой еще горел. Самсонов торопливо сбросил в чат номер.

Спустя минуту телефон Самсонова разорвался раскатистым эхом сигнала.

Игорь Петрович провел пальцем по экрану и вышел в коридор.

— Привет! — услышал он незнакомый женский голос.

Самсонов поздоровался и замолчал, не зная, что говорить.

На той стороне тоже растерялись.

— Послушай! — неуверенно начал Самсонов. — Может, тебе нужны деньги? Я переведу! Скажи — куда.

— Нууу... я не за этим звоню, — смутился голос.

— Тогда приезжай! — торопливо перебил Самсонов. — Я живу один! Если не на постоянно, то хотя бы передохнешь!

— Спасибо за поддержку, Игорь! — голос потеплел. — Куда я поеду? Тут все мои.

— Так привози их! Места всем хватит!

— Кого, Игорь, привозить? — грустно сказала женщина. — Тут муж похоронен. Папа. Сын воюет. Невестка здесь. Внучка. — Она помолчала. — Тут вся наша жизнь!

То, что казалось простым, в действительности совсем не просто, понял Самсонов. Он бы тоже не поехал. От Маши. От прожитых лет. Он представил тоску одиночества в разгромленном городе, в разгромленной жизни... и не нашел, что ответить.

Женщина повторила:

— Спасибо, Игорь, за поддержку! — и связь прервалась.

Самсонов отложил телефон. Он ощутил что-то новое в себе, будто под прогоревшей окалиной нащупал твердь и уже не находил в горе оправдание своей трусости жить.

Вечером, возвращаясь домой, Самсонов думал о знакомой. Люди жили привычной жизнью, ели, спали, говорили о пустяках. Самсонов вспомнил из где-то читанного, что счастливые чувствуют себя хорошо, потому что несчастные несут свое бремя молча, без их молчания счастье было б не возможно. Счастливым нужно напоминать, что кому-то плохо.

Не так давно Самсонов равнодушно внимал, как взрослые дети его знакомых под шипение родителей на власть разбегались из воюющей страны. И дело было не в том, справедлива эта война или нет — любое убийство ужасно! — а в том, что одни люди бросили в беде других людей — их убивали из года в год. Но здесь война была лишь статистикой: погибло, разбито, уничтожено. Общий гипноз благополучия баюкал, потревоженный лишь раз всеобщей истерией, когда в магазинах на пару дней исчезли соль, крупы, спички.

На неделе Игорь Петрович написал в чат, пробовал связаться с друзьями знакомой. Никто не ответил. Племянница начальника тоже пропала. Самсонов в отделе не дергали.

Вечерами Игорь Петрович смотрел телерепортажи с передовой. Но за словесной жвачкой «специалистов» видел не обстрелы, подрывы и убийства, а видел тесный подъезд панельки, куда перед расставанием его вышла провожать хрупкая девушка. Для него война была его память о прошлом, которое разрушили те, кого он не знал и не видел, и его горе утраты, похожее на то, что пережила женщина.

 

 

 

В то утро Самсонов осмотрел автомобиль, будто перед дальней дорогой, когда телефон брякнул в нагрудном кармане. На экране зависла серая трубка прерванного звонка. От нее! Самсонов немедленно перезвонил. Телефон не отвечал. Самсонов забрался в салон и покатил по заасфальтированной дорожке к шоссе. Он только сейчас заметил, что природа в который раз описала круг, и набиравшее силу солнце днем плавило по сторонам дороги на сугробах ледяную корку первых и еще студеных весенних ночей.

У поворота на Москву в утренней пробке столпились машины. Самсонов, в который раз взглянул на военный плакат у перехода, подумал: «Дольше тянуть нельзя»! — и словно оцепенел. Одна за другой, свирепо сигналя, его объезжали машины. Самсонов опомнился, перестроился в правый ряд и повернул по стрелке в сторону от работы. Машина набирала скорость. Радость наполняли сердце Самсонова, выплескивая из души грязную накипь.

Придя в себя, он прикинул, что утром в пятницу у него целых три дня, чтобы до понедельника обернуться туда и обратно. Он скажется больным и сегодня будет работает «из дома». Если обман раскроется, его, конечно, уволят. Но он не думал об этом.

На всякий случай Самсонов опустил окно, подставил лицо ветру и несколько раз с силой хлестнул себя по щекам. Затем стянул галстук. Исподлобья поглядывая на дорогу, открыл в телефоне навигатор и натыкал направление на панели. Он боялся проснуться или передумать, в то же время, прикидывая, что заправиться и поесть придется. В сумочке он проверил кредитку и паспорт — наверняка там, куда он едет, спросят документы.

Вспомнив, что там стреляют, он ощутил не страх, а неловкость перед занятыми людьми, и увидел всю нелепость своего поступка. Как он объяснит, зачем и к кому едет? Где будет ночевать, есть, мыться, бриться? Прятаться от обстрелов. Он не знал адрес, а значит, придется искать ночлег в чужом и, возможно, разрушенном городе. Где пропускной пункт — или граница? — и как его проходят, он тоже не знал. Здравый смысл подсказывал вернуться, передать помощь волонтерам и...

Но не пойми откуда взявшееся упрямство вело его вперед.

 

 

 

Потолкавшись в пробке на бетонке вокруг Москвы, Самсонов выбрался на шоссе до Тулы. По сторонам раскинулись засыпанные снегом поселки с добротными домами за высокими заборами и с покатыми крышами, над которыми из труб весело курился дымок.

Он позвонил на работу и сказался больным. Дочери соврал, что в командировке.

В магазинчике возле Ельца, недалеко от самолета на постаменте, Самсонов купил продукты в дорогу. Полный бак решил залить на выезде из России. Долго размышлял, что везти туда, где, возможно, ничего нет. Да так и не решил. Ему помог случай.

На развязке у Воронежа за щитами шумоизоляции Самсонов заметил небольшое кафе и свернул к нему на пятачок перед входом рядом с запыленным внедорожником.

У стойки Самсонов заказал борщ и макароны с мясом. За столиком напротив обедал чубатый черноглазый здоровяк лет сорока с золотым перстнем на пальце. Здоровяк, сутулясь, аппетитно всасывал горячий суп и поглядывал на Самсонова — в зале они обедали одни. Самсонов пожелал соседу приятного аппетита. Тот кивнул.

— В Ростов? — спросил мужчина неожиданно высоким для его комплекции голосом, а услышав ответ, сказал: — Сейчас запросто вы туда не попадете! — Он пододвинул тарелку со вторым и надкусил горбушку. — Рядом немцев полно. — Он говорил с напевным южным акцентом, вместо «в» — «у» и вместо «г» — фрикативное. — У вас там дело или просто так?

— Человека ищу. Продукты передать. Может, еще что надо. Да не знаю, что именно.

— Ааа! — оживился мужчина. — Там все пойдет!

По представительной одежде он, очевидно, принял Самсонова за коммерсанта, и уже через минуту хвалился, какими делами люди ворочали, когда «соседи» ввели блокаду. Сколько оптовиков и агентств по поставкам «всего на свете» «поднялось в одночасье». Из-за санкций «налик оттуда возили фурами, чтобы расплачиваться с поставщиками»! Как о забавном приключении здоровяк рассказал, что возили свинину через минные по ля, потому что «двойной подъем и было, за что рисковать»!

— Сейчас все через банки! — посерьезнел мужчина: — Бумажной волокиты много! Могу подсказать, к кому обратиться! — Он выжидающе посмотрел на собеседника. Тот промычал что-то невнятное. — Правильно! Сначала сами пощупайте! — одобрил и, перегнувшись через стол, протянул визитку, черную с золотым тиснением. Повторил название КПП, куда ехать, и, громыхнув стулом, громко поблагодарил буфетчицу в переднике, и пошел к выходу, выставив пузо и раскачиваясь в стороны на кривых ногах.

На рынке — где рынок, подсказала буфетчица — Самсонов купил мешок макарон, мешок сахара, пару пачек соли, несколько ячеек куриных яиц и коробку тушенки.

Дорога намокла от весенней слякоти. В полях завиднелись пирамидальные тополя и ивы, казавшиеся с шоссе кургузыми. Короткий день закончился. Занимались сумерки.

На съезде с шоссе Игорь Петрович залил полный бак бензина. У кассира, женщины в оранжевой униформе, уточнил дорогу. Пузатый автомобилист посоветовал ему в Горловку не ехать — там взорван мост. В Пантелеймоновке остерегаться обстрела. В Красном партизане мост тоже взорван, предупредил он. А когда Самсонов увидит поновленную девятиэтажку, и большой завод, считай, приехал.

Самсонов ничего не запомнил, а нырнув во мрак, по-настоящему пожалел о своей затее. За окном, как звезды в черном космосе, мелькали редкие фонари освещения, а от темных небес по дороге будто тянули грязный тюлевый занавес тумана. Встречные автомобили пропали. Навигатор взбесился и разворачивал машину обратно. Тут свет фар выхватил у обочины «буханку» и голосующего человека. Игорь Петрович притормозил.

— Здоров, браток! Подсоби! Заглох! — сказал незнакомец.

— Мне к границе.

— Так и я туда! Тут рядом!

Самсонов приободрился. Затея с приездом теперь не казалась ему пустой.

Он спрыгнул и угодил в лужу. Незнакомец протянул крепкую сухую ладонь.

При тусклом свете фар от подсевшего аккумулятора «буханки» Самсонов разглядел мужчину примерно одного с ним роста в защитных брюках и в куртке с меховым воротником. На голове — вязаная шапка. Мужчина вез из Одинцова, где жил, дизельгенератор для детского дома. Генератор ему заказали в прошлый приезд. Из-за обстрелов здесь часто отключали электричество. У Семена — так назвался мужчина — был свой небольшой бизнес. Все это он рассказал, цепляя трос за передний крюк «буханки».

— Колымага неприметная. На туда и назад хватает. Сейчас не дотянул. Потихоньку двигай. Там машину посмотрят. Погоди-ка! — Семен принес штаны защитного цвета, и резиновые сапоги с меховыми вкладками. — На-ка! А то заляпаешься! Дома отдашь.

Самсонов переоделся — от куртки он отказался — и они поехали.

В темноте Самсонов не различал дороги, и когда впереди затускнели габаритные огни машин, он пристроился за крайней. Но Семен подошел и велел ехать, пока им не преградил дорогу военный с планшетом на сгибе руки и автоматом сзади дулом вниз.

— Совсем оборзели? Людей не видите? — сурово завел солдат, но, заметив Семена, протянул: «Ооо»! — и двое обнялись. — Дед с тобой? — кивнул солдат на Самсонова. («Дед»! — хмыкнул тот.) Проверил документы, багажник его машины, занес в планшет — с Семеном, проходя, поручковались еще двое солдат — и пропустил.

С дороги свернули у вывески «автосервис» на старом протекторе от грузовика. Их ждали. Парень в рабочей куртке показал Самсонову место у гаража и сразу склонился над мотором «буханки». Его старший товарищ поручковался с гостем.

От впечатлений дня Игорь Петрович ошалел. Он соображал, как быть дальше, когда Семен дернул его за рукав.

— Петрович! Слышишь? До пяти утра тут комендантский час! Пошли. Переночуем.

 

 

 

 Втроем с Семеном и автослесарем, тем, что постарше, миновали двор с навесом над каменной дорожкой, и оказались в натопленной времянке. Самсонов кивнул приветливой пухлой женщина лет пятидесяти, скинул пальто, ополоснул в умывальнике лицо и шею, и, повалившись поверх одеяла на топчан в углу, моментально уснул.

Проснулся он от желания выйти во двор и какое-то время чумной соображал, где он.

В соседней комнатке горел свет. Семен негромко говорил:

— ...Нас с женой в Новый Иерусалим под Москвой на экскурсию привезли. Там в храме детишки из детдома. Девчушка лет восьми мне тихонечко говорит: «Дядя, можно я вас за руку возьму»? «Конечно»! — отвечаю. Держу ее. Ладошка теплая. От счастья замерла маленькая. У жены губа дрожит. У самого ком в горле. Когда началось, жена говорит, представь, что там таких же убивают. И я поехал...

Игорь Петрович сел на топчане и нашарил ногами сапоги.

В комнате, облокотившись о стол, как отражение, напротив друг друга сидели двое: Семен и хозяин — круглолицый дядька с жиденьким кучерявым чубчиком посреди лысины. На свету Самсонов лучше рассмотрел Семена: крепыш лет шестидесяти, с густыми бровями и ленинской плешью с окантовкой седых волос.

— О! Петрович проснулся! — заулыбался Семен, и его крючковатый нос, казалось, еще ниже навис над тонкими усиками и губами. — Храпел, как лев! Плеснуть снотворного?

Посреди стола с закуской стояла початая бутылка самогона.

Когда Петрович вернулся, хозяин подвинул ему табурет и плеснул в стопку.

— Поешь, Петрович. Мы уже поужинали! — сказал Семен и негромким спокойным баритоном продолжал разговор. — Сколько твой на фронте, Тарасыч? Допустим, вам сам бог велел до победы. А эти? — ткнул он большим пальцем назад. — Учителя! Врачи! Кто угодно! У них семьи! Работа! Они что — рекруты? Или у нас народа нет? Но одни на морях жопы греют, а другие годами в окопах спят.

Тарасыч согласно кивал. После работы ему было хорошо в умной компании.

— В Польше, во Вроцлаве, нам с женой рассказывали, что до войны их культурной столицей считался Львов. Как у нас Питер, — неторопливо продолжал Семен. — Когда Львов отдали, оттуда во Вроцлав вагонами добро повезли. Поляки те земли своими считают. А здесь все города Россия отстроила. Между ними и нами столица и окрестности. Им что те, что эти — чужие! Как если бы к нам костромские со своими порядками пришли. Один язык, а давно ли кровь друг дружке пускали. Шести веков нет, как Россия единая. Для истории — это пшик. Здесь мы освободители. А там они за свое будут стоять.

Тарасыч согласно покивал.

— Тарасыч до войны начальником цеха на машиностроительном был, — пояснил Семен. — Сейчас дело свое открыл. С младшим сыном. Старший воюет. Да, Тарасыч?

Лицо мужчины стало задумчиво-серьезным. Тут его позвала супруга. Кряхтя, он выбрался из-за стола. Самсонов и Семен остались вдвоем.

— Откуда тебя все знают? — спросил Самсонов.

— Да так! — неохотно проговорил Семен. — Помог. У нас ведь как испокон веку? Кто в кабинетах, или за души людские перед тем, кем надо, отвечает, он же как делает? Копеечку даст, а другую — в уме держит. Глядишь, людям помог и себя не забыл. А люди видят, кто последнее отдал, а кто чужое, будто свое, дал, да еще благодарности ждет.

Семен смотрел на Самсонова смеющимися глазами, облокотившись о стол.

— Выпей! — сказал Семен. — Знатный самогон! Теща делала. Чистый, как слеза. Без похмелья. Завтра будешь, как огурчик! Выпей — отпустит! — повторил Семен.

— Что, отпустит? — насторожился Игорь Петрович.

— Извини, Петрович, что в душу лезу! Но ты вроде как не в себе! Тарасыч тоже заметил. Мужик ты, вроде, самостоятельный. Одет прилично. Машина у тебя. Но не ухоженный. И... прибитый какой-то, что ли. Словно без бабы живешь.

Самсонов задумался, глядя перед собой.

— Верно. Нет у меня жены. Скончалась.

— Вон что! — покивал мужчина. — Извини!

Самсонов покривил губы, мол, ничего. Но получилась болезненная гримаса.

— Тогда подавно — давай-ка! — Семен приподнял стопку. Махнули, не чокаясь.

— Да! Знатный самогон! — Самсонов закряхтел и поддел вилкой квашеной капусты. Семен заботливо вывалил ему ложкой из эмалированной миски варенной картошки. В голове Самсонова приятно щелкнуло, а лапа, все месяцы после смерти Маши сжимавшая сердце, отпустила. Семен ждал. Игорь Петрович почувствовал, что этому человеку, как в поезде хорошему попутчику, можно рассказывать все.

Он рассказал, как умирала Маша. Про месяцы наедине с собой. Про то, что не знает, как жить. А жить надо. Потому что дочь. (Хотя у нее своя жизнь.) Настоящих друзей тоже нет. Единственным другом его были жена и теща. Работа не радует. Среди людей, а — один.

Новый знакомый терпеливо слушал.

Выпили еще по одной.

— То есть, Петрович, ты сюда как бы душу лечить поехал? — спросил Семен.

— Не знаю. Наверное, — в интонации нового товарища Самсонову померещилась обидная насмешка. — Может, тому, кто через беду прошел, легче понять другого? — сказал он с легким вызовом.

— Не ершись, Петрович! Я ведь по-хорошему! — ответил Семен. — Возможно, кто страдал, быстрей поймет! Только тут два года такая мясорубка, что людям не до тебя! Сегодня там, куда ты едешь, немцы опять людей поубивали. Местные их называют — немцами. Так что, если не чувствуешь в себе сил, пока не поздно, возвращайся.

Самсонов насупился. Он любил умных людей. Но к прямоте Семена еще не привык.

— Ты, Петрович, не обижайся! Сложно у тебя все. Думаешь ты много. А ты делай! Оно само встанет, куда надо! Помощь, она какая ни есть — помощь. Только ты ведь со своей болячкой едешь. Себе доказать хочешь, вот я какой хороший! А здесь нужно через сердце пропустить. Чужую боль, как свою, почувствовать. Тогда тебе никто не указ. Не у всех так получается. Это тебе не денежку бабушке у метро дать и от совести откупиться.

В словах собеседника не было вражды, а желание объяснить важное. От выпитого или потому, что давно не разговаривал по душам, Самсонов почувствовал братскую близость к Семену и согласно кивнул. А тот, дождавшись одобрения, продолжил:

— Послушай, Петрович, что скажу. Служил я срочную. В самом конце Союза. На второй год службы сержантские нашивки мне дали. Наш замок — справедливый мужик был — уволился, а из учебки прислали братиков недотеп. Их старослужащие зачморили. В армии видно, кто есть, кто. Если со стержнем человек — уважение. А если нет — согнут.

Дедовщина у нас не то, что лютая, но была. В армии, если не служил, то слышал, что у солдат по сроку службы был негласный ранжир: духи, молодые, черпаки и деды. В разных войсках по-разному назывались, а суть одна. Самый чмошный дед в негласной солдатской иерархии важнее самого доблестного духа.

Ну вот, назначили меня замком. Две сопли, то есть две лычки, на погоны повесили. Службу я не в учебке, а в войсках тянул, порядки знал, и пацаны меня уважали. Горд я был своим повышением страшно. А когда власть получил, понял, за что наш сержант замкомвзвода с нами, черпачьём и дедами, бился, уравниловку нам устраивал. Дисциплина у него — во была! — сжал Семен кулак. — Злились мы на него страшно. Но уважали.

Вот выходит очередной приказ Министра обороны. Одних призывают на службу, других в запас увольняют. По неписанным армейским законам солдатики из одной касты в другую, более престижную переходят. И тут вчерашние молодые в моем взводе на глазах меняются. Было их семь человек. Помыкают теми, кто позже призвался. Хотя вчера на равных были. Собрал я их семерых в учебном классе. Спрашиваю, что же вы делаете? Вы же сами в шкуре молодых были. Самое последнее чмо на гражданке помыкало вами здесь лишь потому, что вы позже призвались. А они смотрят на меня волчатами. И самый умненький, из института его призвали, за всех отвечает: потому и гнобим, что нас гнобили! Так те, кто унижал вас, уволились, говорю. Они зло молчат, уверенные в своем праве унижать, раз их унижали. Вот и выходит, что страдание — это не лекарство от зла. Месть в человеке крепко сидит! Потому что человек знает: он пощадит — а его не пощадят! А раз так, то и от него пощады не жди!

— Для них это была игра в войну, а не вопрос жизни и смерти! — сказал Самсонов.

— Возможно! — согласился Семен. — Мера зла разная. Ты про врачиху рассказывал. Про ненависть свою. Про такие вещи не спрашивают. Но если б знал, что тебе ничего не будет, смог бы ее... за жену?

Семен смотрел в глаза собеседника. Самсонов потупился.

— Тогда — да! Сейчас не знаю! — честно ответил он.

— Тогда прости ее! Иначе ад в сердце сожжет тебя, и тот, кто убил твою жену, убьет тебя! Там всем воздастся. Тем, кто выдержал испытание, и тем, кто не выдержал. А мы ему тут поможем разобраться! — усмехнулся Семен.

— А ты разобрался? — спросил Самсонов.

— Я-то? — Семен подумал. — Не знаю. Приехал я сюда раз! Другой! И понял: чтобы они не делали, они будут делать для себя. Я могу возмущаться, поступать наперекор. Но, пока я им не угрожаю, я им не интересен. Там! Или тут! — он выковырял щепоткой из-за пуговицы на груди и показал оловянный крестик на холщовой веревке. — Но стоит им лишь почуять угрозу, и от нас пылинки не останется! — Семен вглядывался в лицо собеседника — понял ли? Тот понял. — Тогда я решил — делай сам! Для тех, кому нужно! Чтобы мне никто не указывал, как и для кого лучше! Смотрю, не по нутру тебе, как я про них говорю?

— Я в это не лезу.

— И я не лезу. Для нас война как искупление — каждое поколение свое очищение проходит. Потому после Наполеона — восстание декабристов! После Крымской — рабство отменили! Первая мировая — царя скинули! Великая Отечественная — оттепель! После Афгана — вообще страны не стало! Но никто из тех, кто над нами, последнее не отдал! Хотя говорят они правильно! Они там думают, — ткнул Семен пальцем вверх, — будто они жлобов купили за их добро умирать. А ребята не за их подачки пластаются — хотя и такие есть! — а за правду! Для нас это искупление за тех, кто умер, но не сдался. Ну, а коли денежку пацанам еще подкинут — вовсе хорошо! — усмехнулся Семен.

— То-то, гляжу, наварился ты со своих поездок! — покривил губы Самсонов.

— Мы — другое дело! Мы для своих стараемся! А со своих семь шкур не дерут. Когда свои воюют, сомневаться не надо! Потом можешь сомневаться! — Семен помолчал. — Войны заканчиваются. Закончится и эта. Когда вернутся мужики по домам, окриком их не заткнешь! Они мир по-другому видят! Вот ты и определись для себя, если б не война, жил бы ты по указке или по совести поступал! В окопы нам с тобой поздновато — обуза мужикам. А как пройти мимо девчушки, которая ладошку тебе протягивает?

О! Тарасыч! — заулыбался Семен. — А мы решили, что тебя до утра сцарапали!

Тарасыч втиснулся за стол, добродушно поглядывая на самогон.

Самсонов отправился на топчан и под монотонное бу-бу-бу заснул без кошмаров и гнетущих мыслей. Лишь раз Игорь Петрович испуганно открыл глаза, решив, что он в Москве. Но через проход, натянув шерстяное одеяло до ушей и обняв подушку, посапывал Семен. Свет луны разделил, как крестом, тенью от рамы его лоб и лысину.

 

 

 

Наутро Самсонов побрился, купленной накануне на заправке бритвой, умылся, позавтракал и, как не отнекивалась хозяйка, заплатил за постой. (Под молчаливое одобрение Семена.) Младший сын Тарасыча, «наковырявшись» накануне с ремонтом, еще спал. В гараж с гостями, натянув на брови вязанную шапку, отправился отец.

По шоссе прогрохотал первый утренний грузовик.

Семен объяснил дорогу и что делать, если в небе дрон или «лепестки» под ногами. Советовал ездить не по улице, а дворами, в городе при обстреле бежать к подъезду в подвал — в бомбоубежище дверь всегда нараспашку.

Самсонов слушал плохо. Опасность казалась далекой.

— Петрович! Слышишь, что ли? — окликнул Семен. Тот виновато уставился на приятеля. — Ладно, разберешься! — сказал Семен и отправился к «буханке», но обернулся и добавил: — Да! Еще! Когда вернешься, не суди их строго.

— Кого?

— Людей! — Он покривил губы. — Потом поймешь!

Семен проводил Самсонова до поворота, махнул из кабины и уехал.

Игорь Петрович всматривался в бурые поля и в черные пирамиды терриконов в тумане. Замечал добротные дома вдоль дороги. Летом, когда природа меняла серый цвет южной зимы на буйство красок, должно быть, это был благодатный край! И лишь, когда по обочинам замелькали сдвинутые в кучки бетонные пирамиды, Самсонов пожалел, что не слушал советы бывалого человека. Серый налет беды, так хорошо знакомый Самсонову, потихоньку накрывал предметы окрест, а война заполняла видимое пространство вокруг.

Он подвез пожилую женщину и поднес до калитки ее тяжелую сумку. В машине женщина сетовала на беженцев. До войны на той стороне местные обирали их за постой: пенсии, выплаты — за всем надо было ехать туда и где-то жить день-другой. Ныне война отняла у тех все, и власти позволили им занимать пустующие дома.

«Надо помогать людям! Под Богом ходим!» — вздохнула женщина.

На выезде из какого-то поселка Самсонов подсадил девушку. Девушка работала на станции. Заночевала на выходные у подруги. Теперь добиралась домой. Рассказала, что их перевели в российское предприятие. Пенсионеров не взяли. Самсонов спросил про знакомую. Василину Улыбину. Девушка пожала плечами: не знает такую.

Самсонов решил, что заблудился, когда на въезде в город увидел панельку, о которой ему говорили, и — завод. Мимо проревел армейский КамАЗ. Объезжая рытвины на асфальте, Самсонов повернул на кругу к переезду, мимо частных домов по щербатому мосту через канал, где темнели огромные трубы. Слева сгоревшая заправка, справа — разгромленный стадион. Среди чистеньких многоэтажек и добротных особнячков найти человека без адреса в многотысячном городе было не просто, понял Самсонов.

Первым делом в киоске на рынке под железным навесом он сменил свой нелепый наряд. Редкие прохожие оборачивались на плешивого толстячка в офисном пиджаке на фасонистой пуговице. (Пальто он оставил в машине.) У женщины-продавца в переднике поверх пуховика он выбрал куртку под камуфляжные штаны и конфузливо шарил в кошельке бумажные деньги взамен кредитки, которую сунул по московской привычке.

Ему подсказали дорогу. Самсонов развернулся и долго петлял по улицам городка.

Дом культуры, монументальный, как Бранденбургские ворота, и паровоз рядом; мемориал с танком; ели в сквере и широкая площадь — все это близко не напоминало то, что берегло воображение Самсонова тридцать лет. Опаленные стены разбитой пятиэтажки с выгоревшими окнами окончательно похоронили надежды Самсонова на свою память.

Он решил спросить о разбитой станции, о которой писала знакомая, и выбрался из машины. Огляделся. Ни души. Было, вернулся во внедорожник, как расслышал далекий раскат грома, необычный в начале весны. Над головой будто зазудела бензопила.

В сером с голубыми промоинами небе что-то висело. Самсонов ступил на дорогу, чтобы лучше рассмотреть, когда кто-то схватил его за ворот куртки и дернул на землю.

Самсонов заелозил, но над ухом прошипели: «Тихо, дед»! — и сзади, и сбоку что-то грохнуло и посыпалось. Самсонов послушно притих, когда над головой проворчали: «Чё разложились»? — и Самсонова рывком подняли под мышки и за воротник.

По сторонам стояли двое в касках и с автоматами. Один пониже, не выпуская ворот Игоря Петровича, задрал подбородок и что-то высматривал в небе. Радом во дворах лупануло с подзвоном, и за домами завыли и обиженно заквакали сигнализации машин. Самсонову захотелось бежать, не разбирая дороги. Особенно невыносим был короткий пронзительный свист и оглушительный треск, не похожий ни на что, что прежде слышал Самсонов. Он догадался, что это обстрел.

— Минометами разматывают, суки! — сказал солдат, державший Самсонова.

Обстрел закончился так же внезапно, как начался.

— Накидали им пацаны в ответку. Погасили. Похоже, танк выгнали.

— Птички не пожалел, сука! Чуть не спалились! — отозвался солдат, державший Самсонова. — Ты кто? — спросил он, с досадой разглядывая гражданского.

Самсонов принялся объяснять, но военный перебил:

— Документы давай!

Самсонов пошарил за пазухой и подал паспорт. Его колотил запоздалый страх.

— Ты как, блин, здесь оказался, дед? — парень с изумлением прочитал прописку и передал паспорт товарищу. Тот полистал страницы и оба недоверчиво уставились на деда в заляпанной грязью одежде: Игорь Петрович падал в лужу. Он снова принялся объяснять.

— Ты что, не видишь, что у тебя над башкой летает? — зло перебил тот, что пониже, с загорелым лицом. — Еще бы помахал ему! Давай, в комендатуру его! — сказал он товарищу.

— Возиться! На контрика не похож! Акает, как москота. И номера! — ответил второй, повыше и с горбинкой на носу. Он обошел машину. — Хана заднему стеклу! И багажник под замену! Хорошо ты, дед, в гости съездил! Благодарность от бабки получишь!

Солдат подошел к товарищу:

— Повернись-ка!

— Чего там? — спросил другой, озираясь.

— Тирануло бронник осколками. И плечо! Не чувствуешь?

— Не-а! Думал, шваркнулся о бордюр.

Он ощупал рукав куртки, разодранный ниже щитка, и увидел кровь на пальцах.

— Во, блин! — только и сказал парень.

— Везучий ты, дед. С тебя магарыч. Если б не Луч, сейчас бы задвухсотился! — сказал его товарищ и добавил. — В больничку тебя надо, Луч.

— Да ладно! Чиркнуло!

Он полез за бинтом в сумку на груди. Но второй уже по рации вызывал кого-то.

— Ты-то как, дед? Не зацепило? — спросил раненый, промокая бинтом кровь.

— Нет! — ответил «дед». Спокойствие военных передалось ему.

Сзади на сапоге был надрез. Самсонов подосадовал, что испортил чужую вещь.

— Если в больницу, давайте подвезу! Быстрее будет! — предложил он.

Военные переглянулись и полезли в машину. «Тут рядом»! Они подъехали к многоэтажке с окнами, затянутыми брезентом. Из «буханки» выгружали носилки с перебинтованным человеком. Ребята направились к входу.

— Дед, если не найдешь, кого ищешь, можешь здесь пацанам подгон сделать, зарядить им ништяков, — обернувшись, сказал раненый.

Самсонов не понял, но кивнул. Он запарковал машину на площадке и принялся щеткой выметать с заднего сиденья осколки стекла. Самые мелкие выбирал щепоткой.

Рядом какие-то люди разгружали крытый грузовичок и относили коробки и пакеты к подъезду. Самсонов не сразу сообразил, что его зовут. Обернулся и увидел девушку в черной куртке и джинсах, с целлофановым мешком в руке.

— Игорь Петрович? — удивилась девушка. — Вы?

Самсонов всмотрелся, но не узнал. Ни короткой стрижки, ни курносого носа и веснушек на щеках. Ему мешала сосредоточиться тяжесть в ноге и сапог, набравший воды.

— Вы меня не помните? — спросила девушка. Самсонов вежливо улыбнулся. — Вы учили меня составлять отчет! В Москве! Вы как здесь?

— Да вот! — развел он руками, вдруг вспомнил и уставился на девушку. — А вы?

— Мы здесь с Владом и его друзьями. Помогаем.

Долговязый парень забрал у девушки мешок и понес его с коробкой к подъезду.

— Как же вас отпустили? — удивился Самсонов.

— Я в отпуске. Вернусь, может, расскажу.

Слушая, Игорь Петрович запрыгал на ноге, снимая сапог, чтобы вылить воду, но из перевернутого голенища плеснула кровь. Самсонов удивленно посмотрел на мокрую штанину и набухший носок, заглянул в голенище, и сапог вместе с руками поплыл в сторону. Девушка едва успела подхватить Самсонова за локоть, усадила на заднее сиденье его машины и окликнула ребят. Очевидно, его зацепило при обстреле. Наверное, так же убивают, подумал он, но сознание не потерял: в ушах лишь зазвенело от слабости.

Ему помогли доковылять до приемного отделения. Игорь Петрович смущенно бормотал: «Не надо! Я сам»! Затем, борясь с дурнотой, ждал на скамейке в коридорчике с графиком на стене, и переворачивал полотенце, — невесть откуда взявшееся! — когда кровь проступала через ткань. Из приемной за дверью доносился сдавленный стон. Где-то монотонно бубнили. Самсонову было неловко перед людьми за свою ерунду. Затем он думал о ребятах военных, которые его спасли, и беспокоился, что они вернуться к машине, а его нет. Он подумал, что его могли убить при обстреле, подумал о дочери и о работе, и его жизнь в Москве теперь казалась Самсонову чем-то далеким.

Нога тяжелела и ныла. Хотелось заснуть. И лишь, когда девушка — кажется, Алёна? — вернулась и постучала в двери, крепкий сухопарый мужчина в халате поверх синего медицинского костюма пригласил Самсонова в кабинет. Он осмотрел и зашил рану — осколок лишь чиркнул по коже. Затем долго записывал в журнал регистрации данные Самсонова, пока медсестра со скучным лицом делала укол и накладывала повязку.

— Как столица? — спросил хирург.

Игорь Петрович пожал плечами:

— Стоит!

— Я учился во втором медицинском. Останетесь у нас?

— Нет. Ехать надо.

— Тогда как приедете — на перевязку, — не отрываясь от писанины, сказал врач.

Перебинтованная икра не лезла в голенище. Медсестра принесла казенные шлепанцы с деревянной подошвой и попросила вернуть, когда Самсонов переобуется.

— Как парень с плечом? — спросил от двери Игорь Петрович с сапогом в руке.

— Нормально. Ушел к своим, — ответил врач.

 

 

 

В коридоре никого не было. Ни девушки. Ни больных. Слышался все тот же негромкий разговор. Самсонов посидел, собираясь с духом, чтобы идти к машине. Затем заковылял при каждом шаге на больную ногу, раскидывая руки, как коршун крылья.

В машине он передохнул. Затем снял испачканные кровью штаны, надел брюки и переобулся в городские сапоги — без носка на правую ногу.

Смеркалось. Самсонов на удачу позвонил знакомой через Телеграмм. (На определителе выстроились в колонку номера непринятых звонков.) Номер не отвечал. Тогда он выволок из багажника мешки с макаронами и крупой, консервы, сахар и яйца и поочередно перенес их в приемный покой. Ему помогли две няни. Рассказали: если раненым что-то нужно, сотрудники пишут в чат больницы, и местные несут, что могут. У госпиталя все есть, но помощь не лишняя. Самсонов отдал казенные тапки и попрощался.

Надо было выбираться из города. В бардачке Игорь Петрович нашарил старый атлас автомобильных дорог СССР. Разобравшись в разноцветных линиях и черточках, он решил возвращаться той же дорогой, что приехал, чтобы не заблудиться. От слабости снова закружилась голова, и Самсонов решил искать ночлег — до границы ему не доехать.

В памяти навигатора он отыскал объездную дорогу; съел холодный сэндвич, купленный накануне на заправке, запил минералкой и поехал искать гостиницу.

Для очистки совести Самсонов еще раз прокатился дворами, надеясь вспомнить и найти дом. На улицах не было ни души. За мостом через канал ему показалось, что он едет неправильно. Тогда он вернулся туда, где утром за деревьями видел пруд. Вильнул на узкую асфальтированную дорогу и ехал, пока не понял, что заблудился.

Выруливая с грунтовки, Самсонов едва не уткнулся в ограду дома. Выбрался из машины и уныло осмотрелся. В стороне тускнел купол церквушки. Был ли это поселок или домик причта, Самсонов не разобрал. Он прикинул, что здесь можно заночевать, а спозаранку, после комендантского часа, отправиться дальше.

Игорь Петрович переставил машину к церкви. Долго затягивал окно старым халатом Маши и скотчем — халатом он застилал багажник. Рукав «окна» повис наружу как труба. Зато в машине стало тепло. Бензина ему должно хватить на подогрев и до границы. Он доел сыр и йогурт, откинул сиденье, включил магнитолу и накрылся пальто.

Игорь Петрович вспомнил, как долгое время не мог слушать радио в машине: в дни болезни музыка тяготила Машу. Перед глазами Самсонова всплыла их с Машей ночь в гостинице итальянской Болоньи. Они поехали в тур. В Италии стояли морозы. Небывалые для тех мест. Они включили на обогрев кондиционер, — единственное отопление в комнате — сдвинули кровати, навалили на себя все, что нашли: одеяла, пледы, зимние куртки — и обнялись зетиком. Самсонов обхватил жену сзади. Маша прижалась к нему попой, и он вдыхал родной запах ее волос на затылке.

Следующую ночь они провели в чудесной гостинице во Флоренции. Три дня — в Риме. Ездили в Венецию и в города, названия которых Самсонов забыл. Но оба запомнили ночь в дешевенькой гостинице, где они грели друг друга теплом своих тел.

Самсонов ощутил Машу почти физически, и улыбнулся при мысли о жене впервые с тех пор, как ее не стало. Вместо боли, он почувствовал светлую печаль, с благодарностью подумал о церквушке, возле которой заночевал, и это тоже было ново для Самсонова.

 

 

 

Он приподнялся на локтях, чтобы еще раз посмотреть на спасительный куполок за оградой, и шарахнулся в сторону — колючий ужас пронзил Самсонова от макушки до пят: из-за стекла на него неподвижным взглядом уставилась образина, поросшая шерстью. В отчаянии Самсонов решил, будто спятил, и его радость всплеск сознания перед концом.

«Образина» отлипла от стекла и обрела форму лица с усами и бородой. Человек деликатно постучал согнутым пальцем в окно. Самсонов осторожно припустил стекло.

— Здоров, мил человек! Ты тут чего? Ищешь, кого? — спросил бородач.

Самсонов рассказал, мол, искал, да не нашел, а завтра — домой.

— Ну, ночевать у кладбища — покойничков тревожить! Пойдем в дом! Коль бог тебя прислал, значит, хороший человек!

Самсонов, помедлив, выбрался из машины и, накинув пальто, захромал следом.

Небольшого росточка, но крепенький, мужчина обождал у калитки и, когда гость поравнялся с ним, спросил:

— С ногой что?

Самсонов ответил.

— Главное — жив!

Они вошли в дом. В глубине дальней комнаты тускнел свет керосиновой лампы.

— Электричества нет, а на генератор бензина не напасешься, — пояснил мужчина.

Навстречу из-за накрытого стола поднялась женщина со скорбным лицом. Она кивнула гостю. В углу стояли два свежеструганных православных крестика. Слишком маленьких для обычных крестов. Самсонов нерешительно потоптался.

— Проходи, проходи! — легонько подтолкнул мужчина и повторил: — Коль бог послал, значит, хороший человек! Это для племянничков моих!

Женщина уткнула лицо в ладони и вышла из комнаты.

Из глубины дома послышались ее сдавленные рыдания.

— Сестренке моей вчера в огород снаряд прилетел, — сказал бородач. — Детишки ее во дворе играли. Как котятки на солнышке. Васеньку по двору собирали! Четыре годика ему. Сестренку его двухлетнюю, Милашу, осколком навылет. Много ли малютке надо? Считай — пополам ее. Мамочка их с ранением в больнице, без памяти. А свекровь, бабка их, к вечеру от приступа померла. Вот сосед выстругал. Такие не купишь. Не рассчитаны на маленьких. Теперь отца из-за ленты ждем. Шурина моего. Завтра приедет.

Самсонов стоял потрясенный.

— Проходи! Помянем! — снова подтолкнул его мужчина. — С соседом весь день мотались. Намаялись. Он перед тобой ушел. Одному тошно!

Самсонов, оглушенный, сел. Крестики, накрытый стол, полумрак керосиновой лампы — забытый морок затопил сознание. Самсонов заставил себя вынырнуть из спасительного дурмана. Хозяин разлил водку в стограммовые стаканы и закинул в себя.

— Не берет, зараза! Градус не тот! — покривился он, закрыл глаза ладонью, всхлипнул и, просипел: — Это что же за бог их, который разрешает такое? Двух котяток! У него ведь такой же образ на груди, который теперь над ними будет навечно, он ведь...

— Саша, не надо! — негромко сказала женщина. Она вошла и с легким укором добавила: — Ложись. Завтра рано вставать.

Мужчина провел ладонью по лицу, отгоняя мысли, и выдохнул:

— Да-да, Люба! Да! Не берет, зараза! Градус не тот!

— Вы поешьте! — сказала женщина гостю. — Поешьте! — настойчиво повторила она и подвинула ему чистую тарелку, намекая, что б закусил, помогая ее мужу допить бутылку.

Примерно одних лет, под сорок, меленькие, мосластые, с остренькими носиками и терпеливо-скорбным выражением глаз, словно списанных с иконы, двое были похожи, как люди, долго живущие вместе. По бороде и усам мужчины и косынке, завязанной на затылке женщины, Самсонов предположил в хозяевах священника и его супругу. Позже узнал, что мужчина вроде старосты при церкви. Детей их забрали родители жены.

Самсонов выпил водки и прислушался, когда хозяин заговорил о «твари»:

–...Братцем хвалился, гнида! Тот у них служит! Ждет их. Говорит, как придут, так и уйдут, и все будет по-старому. Зато в Европу поедем. А сам в квартире у мамаши таится. Она ему жратву носит. Знаешь, дедушка, сколько тут таких? Ждут, иуды! Арту наводят. И этот наводит! Ну, ничего! — зло пригрозил мужчина: — Ничего!

В следующий раз Самсонов расслышал:

— ...они нас ненавидят, дедушка, потому что у нас разный бог!.. Четыреста лет, как папе продались! И кто бы, дедушка, в России не был — царь, генсек, вождь краснокожих, — они нас истребить хотят. Униаты! За свое предательство ненавидят нас!

В ушах Самсонова шумело. Когда же в дверях ему привиделся Семен, он понял, что напился. Военный уронил с плеча вещмешок, обнялся с хозяином — он был на полголовы выше, — и оба стояли так. Затем к гостю приникла женщина.

Военный кивнул Самсонову и присел к столу. Женщина расторопно поставила перед военным тарелку. Тот ел и негромко говорил, что в госпиталь к жене его не пустили; кто жив — воюет, кто убит. Хозяин отвечал, куда ездил ныне и что надо сделать завтра. «Побегай за документа ми! — сетовал. — Выклянчи! Помогают там, где война на слуху»!

Затем, в давящей тишине военный хрумкал квашенной капустой, и ниже клонилась его голова. А Самсонов в пьяном тумане думал о солдате, убившем троих. Думал о тех, кто во имя химеры истреблял миллионы лишь потому, что те думали иначе, или потому, что их нужно истребить. Думал, что через сто лет никто не вспомнит, за что умирали теперь, как не помнят, за что умирали прежде. Ибо одна из главных библейских притч — притча о убийстве брата братом. Самсонов не знал, приблизит ли смерть детей и старушки победу или поражение сторон. Не знал, накажут ли зло. А потому важно, что он делает сейчас.

Супруги и военный выжидающе уставились на Самсонова. Игорь Петрович припомнил, что говорили, будто нужен человек рыть могилы — родственникам нельзя...

Он утвердительно боднул и все пошли спать.

 

 

 

Самсонову показалось, что он только прилег, когда его растолкали.

Он наскоро ополоснул лицо под сипатым краном и вышел на воздух.

Моросил дождь. Остатки снега грязными комьями лежали под деревьями в саду.

— Сегодня не прилетят, — проговорил хозяин, вглядываясь в серое небо.

Небольшого роста он задирал подбородок, и, получалось, смотрел свысока, а борода его воинственно торчала. Самсонов тоже поглядел на небо. Но ничего не увидел.

— Как нога? — спросил бородач.

В высоких сапогах и в брезентовом дождевике с капюшоном он напоминал монаха.

Нога ныла, а голову хотелось обложить льдом.

— Нормально, — ответил Самсонов.

Хозяин вынес на крытую веранду пару резиновых сапог.

— Примерь! Ты говорил, твои порвались.

Самсонов переобулся, хмыкнув про себя: «Даст бог, не в последний раз»!

К калитке подошли двое. Мужчины поздоровались за руки.

— Колян приехал? — спросил крепкий рослый дядька с пузцом под черной курткой.

— Вчера. Они с Любой за продуктами. Потом — к ним готовить, — ответил хозяин.

У машины Самсонова, заляпанной грязью, с халатом вместо стекла, пристроились еще две старенькие легковушки. За каменной оградой белела однокупольная церквушка.

Вчетвером прошли через ворота и по аллее между рядами в дальний конец погоста.

У дороги курили трое. У их ног лежали штыковые лопаты и ломы.

На железных крестах из сваренных труб Самсонов заметил виньетки с одинаковыми фамилиями и догадался — некрополь. Как самому старшему, ему поручили копать яму поменьше. Объяснили — как. И он поспевал за дядькой в зимней бейсболке, ковырял намокшую от дождя, но твердую глину, и, не привыкший к тяжелой работе, скоро выдохся. Жаркий пот заливал брови. Руки Самсонова покрылись волдырями даже в рукавицах и болели. Но рядом под дождем люди упорно дробили мерзлую землю, и Самсонов старался.

На перекуре ему протянули пластиковую бутылку с водой.

Закончив, все повеселели. Послышался смешок облегчения, что поспели и сделали, как положено. Выглянуло солнце и грустным светом осветило кладбище.

Самсонов запомнил множество молчаливых людей и маленький гроб на подставке, обтянутый белым шелком, с рюшечками и позолоченными рукоятками, с плюшевым медвежонком на закрытой крышке. Он запомнил именно этот гроб, потому что втроем они засыпали, охлопывали и окапывали его под вскрики и вой женщин. Он не чувствовал скорби или мести, как накануне, — он старался поспеть за другими и сделать, как говорят.

Еще он запомнил короткостриженого рослого мужчину с грубым лицом и без бровей. Мужчина искоса, словно сторонний, засунув руки в карманы кожаной куртки, посматривал на гроб, и на губах его застыла плаксивая гримаса, а по щекам стекала изморось или слезы. Отчаяние на лице этого человека показалась Самсонову таким страшным, что он, не отрываясь, смотрел на мужчину. А тот уставился на короткий, словно обрубленный с одного края прямоугольник, обитый белым шелком, и на плюшевого мишку в сторонке. Самсонов узнал военного — тот приехал накануне ночью. Подумал, как страшно хоронить своих детей, а вспомнив об их матери в госпитале — как жутко, не проститься со своим ребенком. И собственные мысли казались Самсонову не его, а кого-то другого.

Потом Самсонов отмывал под сипатым краном землю с вещей. Развозил людей с кладбища. В огороде дома смотрел со всеми на яму от разрыва и россыпь от осколков на беленной стене времянки. Мотался по городу с Сашей и, когда все сделал, уехал, даже не поев, потому что снова кого-то отвозил, и пора было возвращаться в Москву.

Лишь выехав из города, Самсонов вспомнил, что не нашел знакомую, и забыл свои дорогие московские сапоги в доме, где ночевал.

Путь назад слился для него в мокрое полотно дороги. Нога болела. Белье липло к телу. Хотелось есть и спать. Но Игорь Петрович был спокоен. Он не знал, как сложиться дальше. Но был уверен, что Маша и те, кого она просила за мужа, не дадут ему оступиться, и Маша им довольна. Подумав о жене, он снова улыбнулся.

На границе Самсонов был вечером.

Сумерки загустели. Далеко вдоль дороги растянулась колона грузовиков и фур.

У запертых ворот гаража на обочине скособочилась «буханка» Семена.

Игорь Петрович, прихрамывая, заковылял к дому.

Семена он заметил издалека у калитки, все в тех же армейских штанах и куртке с воротом до ушей, и заулыбался. Рядом стояли трое. Во дворе были еще люди.

Семен тоже увидел Самсонова. Они коротко обнялись.

— У Тарасыча сына убили. Вчера. Старшего, — сухо сказал Семен и пригладил тонкие усики большим и указательным пальцами. — Что с ногой?

— Зацепило. Ты, когда приехал?

— Вчера вечером. Только есть уселись, а тут звонок.

Самсонов представил добродушного, молчаливого Тарасыча и его жену. Сердце сжалось. Вместе с тем он ощутил уверенность, что это все не зря и надо жить.

— Знакомую нашел? — спросил Семен.

— Нет.

— Найдешь.

— На, вот. За вещи. Пропали.

Самсонов протянул деньги. Семен остановил его руку.

— Тогда им отдай!

Самсонов выгреб из бумажника все, что у него было.

— Я скажу, что ты приезжал! — проговорил Семен, запихивая купюры в карман.

Они снова обнялись, и Самсонов заковылял к машине.

 

 

Дома Игорь Петрович был к полудню следующего дня.

Поселок словно дремал после зимней спячки: за забором белели крыши соседских домов; из труб курился дымок; лаяли собаки. Собственный дом показался Самсонову чужим и мрачным. По углам комнат настороженно притаилась его привычная жизнь.

Он знал это чувство после командировки или отпуска: все так, да не так — новые встречи и впечатления, и нужно время, чтобы войти в прежний ритм.

На определителе телефона скопились звонки. Самсонов позвонил дочери и сказал, что вернулся. Остальным решил позвонить потом. Включил отопление. Побросал вещи в стирку. Долго возился с кровящей раной: осторожно отдирал засохший бинт, протирал шов перекисью и клеил пластырь. Когда дом и бойлер согрелись, он с удовольствием отмокал в горячей ванной, выставив из воды больную ногу, и старался ни о чем не думать.

Но не думать не получалось. Тесня друг друга, перед глазами вставали люди и события. Страшные воспоминания накроют его позже, знал Самсонов. Главное, он сделал важное и нужно не расплескать это ощущение. И главное — с ним всегда будет Маша.

При мысли о жене он снова улыбнулся.

Самсонов сбрил жиденькую щетину на щеках и подбородке. Подумав, соскоблил перья над ушами, при этом изрезав бритвой череп. Из зеркала на него глядел яйцеголовый Фантомас с кровавыми бумажками на порезах. Игорь Петрович долго всматривался в зеркало, стараясь понять, что не так с его лицом: осунулся, сдулись пухлые щеки и запали глаза — после тяжелой дороги такое случается.

Взгляд! — наконец, понял он. Взгляд стал неуступчивым и колючим.

Перекусив тем, что нашел в холодильнике, Самсонов завалился спать.

Проснулся он в темноте и уставился в потолок, соображая, который час. Он нашарил телефон рядом с подушкой. На определителе застыли непринятые звонки. Среди прочих Игорь Петрович увидел незнакомый номер. «Семен»! — решил он и нажал вызов.

Почти мгновенно ответил девичий голос:

— Добрый вечер, Игорь Петрович! Это Алёна! Вы меня учили составлять отчет...

— Да-да, Алёна, я помню. Добрый вечер. Не поздно звоню?

— Нет. Куда же вы пропали тогда в госпитале? Мы вернулись, а вас нет. Нянечки сказали, что вы уехали. Мы бы забрали вас переночевать.

Самсонов не нашел, что ответить.

— Они сказали про ваши подарки солдатам. А потом в городе нам рассказали, как вы помогли родителям малышей. Говорили, какой-то москвич. А имени никто не спросил.

— Откуда у вас мой телефон? — перевел на другое Самсонов.

Девушка замялась.

— У меня подруга в отделе кадров. — И тут же заторопилась: — Вы не подумайте, она никому не скажет. Я про дядю. Мы с ним разные. Он... Вы сами знаете, какой он.

— Да. Знаю.

— Вы вернетесь?

— Посмотрим.

Они попрощались, и Самсонов отключил связь.

Он попробовал уснуть, но ощущение легкости пропало. Он подумал о завтрашнем дне, и привычная жизнь прихлынула к Самсонову тугой волной.

Наутро Самсонов осмотрел в зеркало порезы на бритом черепе и захватил с собой в офис бейсболку. Машина была разбита и в грязи. Самсонов добрался до электрички на такси. В переполненных вагонах и на улице он старался не смотреть на скучные, словно заморенные лица горожан. Давешнее ощущение свободы Самсонова скукожилось.

В лифте, заметив недоуменные взгляды коллег в отражении зеркала, он вспомнил, что не надел бейсболку, но из упрямства не стал прикрывать бритый череп.

В рабочем боксе Самсонов бросил портфель на стол, прислонился к ребру парты и скрестил на груди руки. В зале готовилось торжество. Сотрудники с цветами и подарками собирались у рабочего стола одного из «зубров». Бокс украсили бумажными гирляндами. Кто-то выбегал в коридор посмотреть, не идет ли именинник.

Игорь Петрович вспомнил «не суди их строго» Семена. Достал из стола чистый лист бумаги, набросал шапку и текст, и поднялся в приемную, держа бумагу щепотью за угол.

Секретарь в янтарном ожерелье поверх блузы пояснила, что надо подписать у начальника отдела, а потом... Но Самсонов не стал слушать, и вышел: главное не расплескать то важное, что он узнал и понял за эти дни! Он не представлял, как у него сложиться дальше. Вспомнил «бери и делай» Семена. Подумал о Маше — о своем ангеле-хранителе — и о том, что тому, у кого она просит за него, виднее, как лучше.

 

 

 

Тем же летом, по случаю, кто-то вспомнил толстячка, который работал у них в отделе, делал отчеты. Семенов или Симонов. Говорили, он поехал на юг к родственникам или по работе, и пропал без вести. У дороги якобы нашли разбитую машину, в которой он с кем-то добирался до места. В отделе заспорили: если тело не нашли и ездил не по работе, компенсацию родственники не получат.