Проза

 

 

      Сочинение, которое я осмеливаюсь предложить читателю, попало в мои руки совершенно случайно, тем более что я человек хотя и не чуждый художественным интересам – далек от литературных кругов. По профессии я врач; однако именно это обстоятельство и помогло мне встретить его автора и стать владельцем рукописи.

      Произошло это следующим образом:

      Как-то вечером я возвращался домой после дежурства. Било полночь. Лифтер как раз собирался запирать лифт и впустил меня, укоризненно покачав головой.

      Поднявшись к себе, я уже собирался укладываться, как вдруг ко мне постучали. Это был все тот же лифтёр, который принялся сбивчиво объяснять мне, что в нашем доме, как раз в квартире, где жил он сам, один молодой человек только что пытался выброситься из окна и теперь лежит без памяти. Он бы не стал меня беспокоить так поздно, но он только что встретил меня в лифте и решил, что я еще не успел заснуть...

      Я поспешно последовал за ним.

      Молодого человека уже успели уложить и слегка привести в порядок. Над ним суетились чуть ли не все жильцы этой квартиры, то есть добрых полтора десятка человек. Естественно, что первым делом я попросил всех удалиться. В комнате остались только насмерть перепуганная хозяйка и лифтер.

      Затем я приступил к больному.

      Вид его показался мне необычным: особенно тяжелые веки и лоб. Казалось, надбровные дуги давили на глаза, мешая приоткрыть их, погружая его в напряженное размышление. На руках и лице было несколько порезов (Как я убедился потом, осмотрев окно, он и не пытался его открыть); они все были пустяковые и не являлись, конечно, причиной столь глубокого обморока.

      Занявшись более подробным осмотром больного, я сразу же обнаружил следы грозной болезни, говорившие о том, что дни его сочтены. Но и эта болезнь не могла быть причиной обморочного состояния, вывести из которого больного оказалось совершенно невозможно.

      Я предложил старухе-хозяйке вызвать скорую помощь,так как дело принимало серьезный оборот и были нужны официальные лица.

      Лифтер побежал звонить, и карета прибыла. Но тем не менее, положение больного было настолько серьезно, что увезти его сейчас было нельзя. Побившись над ним некоторое время, врач скорой помощи уехал, оставив у постели сестру.

      Я тоже вскоре отправился спать.

 

 

 

      Больной не приходил в сознание четыре дня. Я навещал его за это время несколько раз; у постели по-прежнему дежурила сиделка, хозяйка ходила по коридору, не решаясь войти.

      Наконец, на пятые сутки больной очнулся. слабым голосом он попросил пить и стал расспрашивать о том, что с ним произошло. Я вкратце рассказал ему и попросил не разговаривать.

      Сиделка, увидя, что он пришел в себя, тут же ушла, видимо согласно инструкции и к вящему неудовольствию хозяйки.

      Отозвав меня в сторону, она принялась расспрашивать как бы можно было сбыть его в больницу – "он ведь может помереть".

      Я попросил оставить постояльца еще ненадолго, потому что его сейчас все равно нельзя трогать, никто не позволит. Кроме того, выяснилось, что деньги он уплатил вперед, и я полушутливо заметил, что умри он на-днях – она выиграет почти месячную плату.

      На старуху это подействовало. Она согласилась оставить молодого человека "на несколько дней".

 

 

 

      Войдя к нему назавтра, я застал его сидящим в кровати и пишущим что-то. Никакие уговоры не помогли – он решительно заявил, что ему нужно закончить одно очень важное сочинение и попросил не мешать ему. В конце концов я уступил и ушел, решив не заходить к нему больше — это было бесполезно.

      Утром лифтер сообщил мне, что жилец у них в квартире умер, и что его уже увезли. Меня почему-то потянуло войти в его комнату. Я поднялся наверх и постучал. Открыла его хозяйка, насмерть перепуганная. Услышав о моем желании, она не стала препятствовать.

      В комнате еще царил прежний беспорядок. Постель была скомкана. Рядом с кроватью на полу лежала полуразвернутая тетрадь – та самая, в которую умерший что-то вписывал перед смертью. Я поднял ее. Это и было данное сочинение.

      Так как родственники покойного не появлялись, все вещи его перешли к бабке-хозяйке; за совершенной ей ненадобностью эту рукопись она мне, хотя и с некоторым недоверием, уступила.

      Никаких друзей умершего, людей, которые знали бы, как с ней надлежит распорядиться, я не нашел, поэтому она некоторое время лежала у меня.

      Теперь же, когда я, следя за литературными журналами, замечаю появившийся интерес к подобного рода сочинениям, я решил выпустить ее в свет.

      Напоследок хочу остановиться на заголовке. Дело в том, что автор не озаглавил сочинение никак, поэтому мне пришлось сделать это за него. Я хотел бы объяснить причину, по которой выбрал это, не всем. очевидно, понятное название.                       

Абд аль-Кадир (عبد القادر) – по-арабски значит "Раб Всемогущего". Это один из эпитетов ангела смерти в мусульманской религии – Азраеля.

      Согласно Корану – за сорок дней до смерти какого-нибудь человека Азраель срывает с древа жизни лист ему соответствующий. Тот уже обречен, и по истечении этого срока неминуемо гибнет.

      При чтении рукописи у меня возникла невольная ассоциация с этой мусульманской легендой, тем более что я знал о печальном конце автора, которого отождествлял с героем. Кстати, мне кажется, что это странное сочинение является чем-то вроде дневника внутренней жизни, и что многие из видений, в нем запечатленных, действительно посещали воспаленный мозг его творца в предсмертные недели.

 

 

                        Н. УТИН          7.Х11.19...

 

 

 

 

 

      Нити паутины в углу напоминали порванные струны музыкального инструмента. Казалось, в них застыли последние звуки, раздававшиеся в этом покинутом доме.

      Я долго смотрел на них, чувствуя, как холодный воздух тишины проникает мне в грудь.

      Соседняя комната трогала меня за рукав, я обернулся – она смотрела на меня пустыми глазами – я медленно прошел сквозь них в мутный поток света, текущий от окна.

      Здесь было сумеречно. Луч ниспадал к основанию стены, не рассеиваясь и почти не освещая пространства вне русла.

      В окне, совсем близко, над зубцами и завитушками игрушечного города плыло большое красное солнце. Лениво поворачиваясь, оно ныряло к горизонту. Давно его видели: мужик на телеге, баба с коромыслом; мужик остановил телегу и поклонился в пояс.

      Я обернулся: комната преобразилась; на стенах и потолке мерцали розовые пятна. Постепенно они таяли, блекли, оттеснённые тени вылезали из углов, сгущались вокруг.

      Вспомнилось солнце и бегущая по полю облачная тень. Она приближалась стремительно, а тот бежал что-то крича и указывая вытянутой вперед рукой... Тень с легким шипением набежала, показалось, что заметил лицо – с закрытыми глазами, конвульсирующими жилками чутких ушей...

      Сумерки быстро сгущались, становилось совсем темно. Солнце село.

      Я решил вернуться в первую комнату и попытаться устроиться на ночлег. Добравшись ощупью до койки, покрытой какой-то ветошью, я лег и незаметно уснул.

      Должно быть я проспал совсем недолго, когда вдруг сквозь сон услышал легкое сухое позвякивание. Осторожно приоткрыв глаза, я заметил на стене, где висели клочья паутины, какие-то странные тени, носившиеся из угла в угол, напоминая прыгающих в клетке обезьян. В прыжках они задевали за струны паутины, этим и вызывая, очевидно, разбудившее меня позвякивание.

      Вдруг тени остановились... и затем неуловимо растеклись по углам.

      Я долго лежал с закрытыми глазами, надеясь увидеть их опять, но они больше не показывались.

      Я снова забылся и проспал до утра.

      Сквозь сон мне всю ночь слышалось сухое позвякивание, но я не мог разомкнуть глаз. Мне снился берег океана, и большое красное солнце ныряло вертикально к поверхности много раз подряд, пока вдруг не остановилось торчать над горизонтом. Вовлеченный в круг его движения, я попытался опустить его за горизонт усилием воли, оно же неподвижно висело в воздухе, распаляясь, занимая полнеба.

      У меня появилась нервная дрожь; я проснулся.

      Солнце сквозь щели ставен било мне в глаза. Некоторое время я не двигался, ослепленный, потом вскочил на ноги.

      Уходя, я глянул на паутину – она показалась мне самой обыкновенной.

      На улице было свежо. Вдоль дороги закручивались смерчики пыли, ветер дул в грудь, затрудняя движение.

      Солнце поднялось уже высоко, но лучи его не согревали земли, у самой поверхности рассеиваемые ветром...

 

 

 

      Сойдя с электрички, я был вовлечен в поток, тянувшийся к станции метро и отдался на волю его течения, чувствуя, что противиться невозможно – вынесет куда-нибудь.

      Передо мной все еще носились видения прошедшей ночи – тени, огромное солнце, завитки деревянной резьбы — все это казалось странным, но было в то же время осязаемо, обладало выпуклой трехмерностью реального мира.

      Погруженный в воспоминания, я не замечал толкотни и брани и опомнился только встав на эскалатор.

      Куда? – Меня уже выносило на перрон к подоспевшему поезду – К...

 

 

 

      Антон с Игорем жили в подвале в соседстве с семьей дворника, с которой вели постоянные войны. Несмотря на устрашающий вид соседей, они сумели сохранить полную независимость, хотя для этого им иногда приходилось идти на крайние меры – раздавать зуботычины а затем выдерживать настоящие осады: дверь баррикадировалась, за провизией лазили в окно, пока те со специально созванной родней и друзьями подкарауливали их в коридоре. Эта осада снималась обычно дня через два, иногда без помощи участкового.

      Поэтому входя к ним, нужно было быть осторожным, дабы не попасть в один из таких моментов: соседи не преминули бы выместить свою злобу на госте врагов.

      Спустившись вниз по лестнице, я взялся за дверцу, но не успел открыть – кто-то изнутри толкнул ее ногой, она распахнулась, и я оказался лицом к лицу с дородной снохой дворника. Она держала в руках таз с помоями, – увидев меня угрожающе отвела назад руки с тазом, собираясь, видимо, окатить меня, и заорала:

      – Не заходы! Уходы! Зачем не приходы?!

      Лицо дергалось, было ясно, что в квартире опять неблагополучно. Из комнаты ребят доносился шум, пьяный говор. Скорей всего там шла попойка.

      Я обратился к ней, стараясь говорить как можно спокойней и «Интеллигентней", уверяя, что я пришел сюда вовсе не дебоширить, а напротив, может быть, смогу унять соседей и помочь ей. Она, кажется, ничего не поняла, но моя смиренность на нее подействовала. Таз не был вылит и, несмотря на ворчание, она меня, наконец, пустила.

 

     

 

 

 

      В комнате было накурено. Сквозь дым я смутно различал силуэты своих приятелей. На полу бутылка и клочья бумаги.

      Было несколько незнакомых мне людей

      – А, это ты, садись.

      Мне тут же налили водки.

      – Спасибо, я не пью, – выговорил я, подсаживаясь к столику.

      Пили, как всегда, без закуски.

      Мой приход стеснял компанию. Гвалт прекратился. Я чувствовал на себе недовольные взгляды.

      Бросилась в глаза фигура верзилы в углу, оглядывавшего меня с мрачным видом. — Это кажется ленинградский физик-меценат, "сидит как выстрел из ружья" – подумал я и сразу же почувствовал себя неуютно.

      Углы комнаты были затянуты дымом – казалось в них гнездятся какие-то монстры – небось тоже обозревают меня оттуда – я невольно съежился...

      Огляделся: остальные чувствовали себя хорошо. Общество опять втянулось в беседу, и только верзила в углу продолжал мерить меня взглядом.

      Я отвел глаза.

      Окосевший Антон пытался завязать со мной разговор.

      – Это свой парень, дурак, впрочем, но умен... то есть не столь умен, сколь образован, ты плюй на него, не обращай внимания, – шептал он, – вообще-то он нам с Игорем очень помог, мы просто тонули. Как видишь, эти физики иногда небесполезны; но с ним надо осторожно, немного самодурит – чванливая сво... Да что ты все время голову задираешь?! – вдруг спросил он, заметив, что я кошусь на потолки.

      – Не открыть ли форточку? – робко предложил я.

      – Зачем это?

      – Чтобы вытянуло весь этот дым; небось у вас наверху живет всякая пакость.

      – Агорафобия, – вставил Игорь, тискавший колени пухлой блондинки, – странно, как ты решился поехать один за город.

      – Распространеннейшая болезнь, – проговорил незнакомый мне розовощекий юноша, – в наше время ею болеют почти все, особенно горожане; выезд за пределы города им просто противопоказан.

      – Мне вовсе не было страшно за городом, – сказал я, – хотя тамошние обитатели не из обычных.

      – Кто же это?

      – Тени.

      – Тени? О, это любопытно, – начал изгиляться Игорь. – Антон, надо будет съездить и нам, получить свою порцию.

      – Для этого совсем незачем ездить так далеко, ее у нас хватает и здесь.

      – Боюсь, что не того сорта...

      Я обернулся и остолбенел.

      На стене, прямо над головой верзилы висела паукообразная тень, шевеля усиками, касаясь его макушки и, видимо, собираясь опуститься еще ниже.

      Взгляд его был по-прежнему устремлен на меня, он ничего не замечал.

      Я решил на всякий случай предупредить его:

      – Вы не боитесь щекотки?

      Он молчал, не понимая вопроса, или быть может, пропустив его мимо ушей.

      – Постите, я хотел спросить, она не щекочет вас своими усиками?

      Присутствующие стали переглядываться.

      – Постой, что ты говоришь? – начал было Антон.

      Детина скорчил мину гневного презренья:

      – Что за шизофренический бред? – мрачно возгласил он.

      Ребята засуетились.

      – Ты что пристал к человеку, эти шутки переходят грань... Платон Давыдыч, Успокойтесь.

      – Платон Давыдыч наш почетный гость, а ты, не будучи с ним даже знаком... – начала пухлая блондинка.

      – Я стараюсь для его же пользы, – огрызнулся я, – ведь она может его поцарапать.

      – Да кто она?

      – Тень! Вы что ее не видите?

      – Милый мой, ты, кажется, всерьез рехнулся.

      Тень глядела на меня лукаво, повела усами...

      – Что за потоки басурманской речи! – опять возгласил верзила. Подбородок его трясся. Он силился вскочить...

      Я встал сам:

      – Мне, кажется, лучше уйти...

      Блондинка смотрела с презреньем, Игорь с Антоном наперебой успокаивали Платона Давыдыча, стараясь не обращать на меня внимания.

      Я кинулся к выходу.

      Антон нагнал меня уже в дверях:

      – Постой, я провожу...

 

 

 

 

          Мы поднялись на улицу. Кругом туман; все почти, как в комнате.

      Меня слегка мутило.

      – Ты, должно быть, нездоров, – первым заговорил Антон. – Эти твои разговоры о тенях до того странны, что не знаешь, что и сказать. Я так как следует ничего и не понял. Какая тень? Где ты ее увидел?

      – Мне показалось, она сидела на стене как раз над этим вашим Платоном Давыдычем, похожая на большого паука, с усиками... Странно, что ее никто не заметил.

      – Хотя, впрочем, их нужно уметь замечать. Я научился этому недавно – сидел недели три назад за книгой и вдруг заметил, что из букв все время вылезают тени и снуют вокруг, но когда я попристальней вглядывался, они опять сливались с буквами...

      Антон слушал с несколько растерянным видом. Было видно, что он спешит вернуться в подвал.

      – Потом я старался их замечать везде, и они попадались мне чаще и чаще... важно научиться не пугать их...

      – Они очень пугливы; сегодня я впервые встречаю такую наглую.

      – Ты знаешь, это должно быть очень нехорошо, – вдруг проговорил Антон и остановился.

      Я остановился тоже.

      – Очень нехорошо, – опять проговорил он, качая головой.

      Я повернулся и двинулся по тротуару прочь. На углу оглянулся – он все еще стоял на прежнем месте, качая головой – исчезая в тумане.

      Мягко подкатил троллейбус.

      Я вошел и опустился в кресло.

 

 

 

 

      Тени были повсюду. Я уже давно перестал их бояться. Маленькая колония жила у меня под столом, рядом с лампой, покрытой бахромчатой накидкой. Тени привыкли ко мне и весело шевелили усиками, приветливо кивали, когда я, сидя в строгом кресле с высокой спинкой, писал за столом, стараясь не спугнуть их неожиданным движением. Они осмелели и ластились к пальцам, вились вокруг лица, гоняясь друг за другом, а когда я ложился спать, сбивались в кучу над моей головой и принимались раскачиваться в такт, словно балдахин, убаюкивая, навевая тяжелые сны.

      Когда монотония их движения начинала затуманивать сознание, из углов сна появлялись их воплощения – кролики, мягкие мыши, совы глядели расширенным оком; мне слышалось старческое шамканье, шёпот, приговор и недовольное урчание, выплывала низкая изба с лучиной. В углу люлька; ее облепили старики и старухи:

      – Ешь, маленький, ешь, – а сами запихивают все себе в рот.

      Ребенок бунтует, злобно щерится из колыбели, скулит...

      И полезли старики и старухи – за зобы?..

      – Идиотство, – шипит ребенок.

      Среди стариков и старух волнение – надо унять его, успокоить; старухи шепчут приговор: "ш-ш-ш, нишкни", старики хнычут, охают, колышат макушками.

      Один старик строит умильные глазки, улыбочки; ребенок ворчит, успокаиваясь; старухи шепчут: "нуте, нуте". Лицо старика вытягивается в рюмку, – он хочет рассмешить ребенка, – на макушке показываются рожки...

      Все светлеет, тает –

      Старик улыбается мне, почтительно кивает, растворяясь...

      Я вскакиваю!

      Надо мной хозяйка:

      – Вам пора.

       

 

 

      Как раз в этот момент троллейбус качнуло. Вошли две старухи татарки. При виде их пьяный, сидевший до этого уткнувши лицо в кулаки, встрепенулся и злобно забормотал.

      Старухи испуганно переглянулись. Один его вид нагнал бы страху на кого угодно – восковая рожа с огромным сизым носом и обезумевшими глазами – они не решались сесть и жались к выходу. Он угрожающе встал.

      Я встал тоже. Он пошел на них покачиваясь, но тут троллейбус остановился, старухи выпорхнули наружу, за ними пьяный, а за ним я.

      На тротуаре я осмотрелся.

      Старухи поспешно ковыляли прочь, укутанные в платки так, что наружу торчали одни носы. Пьяный плелся за ними, качаясь, как маятник.

      Я догнал их и предложил себя в качестве провожатого. Они ничего не поняли и только убыстрили шаг, но я все шел вровень с ними.

      Пьяный стал отставать и наконец затерялся где-то сзади. Старухи семенили, стараясь оторваться от меня. Эта гонка была для них невыносима; казалось, они вот-вот упадут. Я со своей стороны не знал, что делать.

      Наконец метро. Они юркнули внутрь.

      Я остановился...

      Улица была совершенно пуста. Тускло пробивался свет фонарей. Падал снег. Пора было возвращаться домой.

 

 

 

      Туман все сгущался. Даже подъезд нашего дома был забит туманом. Он тянулся за мной по лестнице, в переднюю...

      Стараясь не производить шума, чтобы не разбудить хозяйку, я ощупью добрался до своей комнаты и открыл дверь.

      ГИГАНТ!

            стоял под блюдцеобразным абажуром, отбрасывая косую тень.

      Я отпрянул – прижался к стене...

      В полуотворенную дверь была видна абсолютно неподвижная тень; лампочка над ней трепетала нервным пульсирующим движением.

      Я дернулся! –

                   выпрыгнул в окно –

      и поплыл в сумеречном тумане,,,

 

 

 

    Вокруг светились фонари с блюдцеобразными абажурами.

      Всю ночь били в склянки, гудели колокола, искали в воздухе...

      Свет фонарей, смешиваясь с туманом, создавал ощущение замкнутости пространства, казалось – я кружил по одной и той же площади – долго-долго, до бесконечности, пока все не заволоклось туманом окончательно.

      Сознание мутилось... лента тумана порвалась; некоторое время в мозгу зияла черная дыра, и шумело в ушах; затем рваные клочья тумана завязали опять движение ленты, вялое, за-мед-ли-ва-ю-ще-е-ся – оно, наконец, прекратилось вовсе...

 

 

 

 

 

 

      Не знаю, сколько времени я пробыл в забытьи, пока наконец пленка не стала проясняться вновь.

      Я очнулся

              – и увидел себя на берегу реки, заросшей камышом, оплетенным лентами тумана.

      Вставало солнце, река начинала блестеть.

      Шум в ушах затихал, я постепенно приходил в себя – полосы тумана уплывали в стороны, а вместе с этим прояснялось сознание.

      Я встал на ноги и осмотрелся.

      Кругом простирались луга, обрамленные лесами, поросшие густой травой. Трава колебалась под ветром. Местность была мне незнакома, кругом – ни души.

      Я обернулся к реке. – По реке пробежали тени.

      Одна из них, обогнув меня, прошла совсем близко.

      Я протянул руку – она просочилась сквозь пальцы, оставив в них холодок, ощущение легкого дуновения, и пронеслась к реке.

      У самой воды остановилась и медленно двинулась в мою сторону, нерешительно замирая через каждые полметра.

      Я попытался заговорить с ней, но она не отвечала; сделав несколько небольших кругов, остановилась в стороне в позе ожидания, сложив подобья рук на груди.

      Я повторил свой вопрос; – склонив голову на плечо, она закрыла глаза... Не дождавшись ответа, я пошел по лугу в сторону леса. Она ковыляла за мной на некотором расстоянии.

      Покрыв половину пути, я вдруг заметил впереди целое стадо теней. Тени паслись на лесной опушке. Внешне они напоминали несколько четвероногих животных, эдакая смесь коровы с обезьяной. Небольшое стадо время от времени снималось с места, передвигалось вдоль опушки, поэтому мне долго не удавалось к нему достаточно приблизиться.

      Тень, сопровождавшая меня, остановилась в поле на почтительном расстоянии, не решаясь, видимо, двигаться дальше.

      Наконец мне удалось оказаться рядом со стадом. Я подошел к крайней тени, пасшейся несколько на отлете. Она, навострив уши, поглядывала на меня искоса.

      – Простите, но здесь больше не к кому обратиться. Не будете ли вы так добры сказать мне, где я нахожусь, и как я мог бы отсюда выбраться?  Местность совершенно незнакомая, и к тому же не видно никаких признаков жилья.

      Тень молчала, все еще внимательно оглядывая меня, затем вдруг снялась с места и перенеслась метров на двадцать в сторону.

      Я несколько опешил, потом, решившись, подошел к ней опять.

      Прочие тени в стороне сбились в кучу, выжидающе покачиваясь и пристально наблюдая за нами.

      – Простите, но мне ведь действительно не к кому больше обратиться, я здесь впервые и...

      – Не знаю, не знаю, – вдруг ответила тень, – право, спросите кого-нибудь другого.

      – Но ведь тут же не у кого спросить. Я уже говорил вам. Со мной только одна тень, но она, кажется, не разговаривает. Что же я должен делать?

      – Не знаю. Но право, спросите кого-нибудь еще.

      Тень опять снялась с места и двинулась по направлению к своим подругам. Не останавливаясь, она пронеслась рядом со стадом, которое тут же последовало за ней. Они остановились далеко, у самого леса.

       

 

 

 

      Я, понуря голову, направился обратно к реке.

      Солнце поднялось уже высоко, река порозовела.

      Сев на бугорок, тот самый, на котором очнулся, и обняв руками колени, я просидел некоторое время в неподвижности. Из этого состояния вывела меня мелькнувшая надо мной тень. Я без труда узнал свою старую знакомую. Несколько раз облетев

меня, она остановилась совсем близко, в прежней позе – с руками, скрещенными на груди.

      Решив следовать за ней, куда бы она меня не привела, я решительно приблизился – она опять отлетела и остановилась с тем, чтобы сняться с места, когда я приближусь вновь.

      Я следовал за ней, не останавливаясь, так что это преследование перешло наконец в мерное движение; лишь изредка, когда я приближался слишкомс близко, она дергалась в сторону, делала несколько кругов (в это время я должен был выжидать, стоя на месте), но затем снова выравнивала путь.

      Так мы двигались довольно долго, сначала по лугу, а затем лесом.

      Тень все маячила впереди, время от времени косясь на меня через плечо.

      Я старался идти с одной и той же скоростью, чтобы не сбивать ее, Она, кажется, привыкла и перестала наконец дергаться и кружить.

      Начало темнеть. Силуэты деревьев постепенно погружались в сумрак, опуская долу свои мрачные лица.

      Я боялся, что с наступлением темноты тень станет невидима, но этого не случилось – я ясно различал ее контуры даже на фоне леса.

      Еще некоторое время она вела меня прямо, затем остановилась, – я тоже остановился как вкопанный– и медленно поплыла в сторону.

      Я следил за ней внимательно, – она застыла на фоне торчащей скалы и вдруг стала растворяться в ней, вливаясь в камень на моих глазах.

      Я принялся осматривать скалу: – она была суха и покрыта рыжим мхом. Внутри нее, как мне показалось, что-то постукивало, словно билось сердце. Звуки были чрезвычайно мерные и строгие; можно было различить легкие присвисты, шип и – где-то вдалеке – глубокие вздохи.

      Я подошел ближе и сразу же почувствовал, что меня к ней притягивает какая-то сила. Я не противился, двинулся сам; тяга усилилась, и стоило мне приблизиться к камню вплотную, как меня с силой вдавило в скалистую массу. Во рту я чувствовал неприятный вкус камня, уши тоже были словно забиты им. Один здоровенный кусок я выплюнул изо рта и тут же ощутил, что парю в воздухе.

      Мимо проплывали стены – влажные и уступчатые; воздушный поток мерно стремил меня вперед по каменному коридору, туда, где за легким изгибом мерещился красноватый огонь.

      Осмотреться как следует было трудно, так как я плыл на спине и никак не мог приподнять достаточно голову, хотя и старался изо всех сил.

      Наконец, уже совсем отчаявшись и выбившись из сил, я почувствовал, что меня начало переворачивать; пол стал уходить и вдруг резко пошел на меня.

      Я встал на ноги.

 

     

 

 

      Я пересекал очередную залу. Она почти вся была погружена в полутьму, лишь в левом углу было светлее – виделся боковой вход.

      Я завернул туда.

      Действительно, первые шаги по новому коридору я делал в освещенном пространстве – хотя и здесь не было никаких явных источников света, как и раньше, но путь преграждала огромная, бегемотообразная тень. Формы ее были несколько неопределенны, словно оплыли, я различаю голову с маленькими ушками. Она лениво покачивалась и казалась недовольной, я, должно быть, загородил ей дорогу.

      – Я, кажется, мешаю вам двигаться? – спросил я вежливо.

      Тень хрюкнула

      – Какие глупости, я вовсе не собираюсь отсюда уходить.

      – Вы разговариваете? – обрадовался я: признаться, задавая вопрос, я и не надеялся получить ответ. Почти все тени, с которыми я заговаривал, предпочитали не отвечать.

      – Хм, – глубокомысленно хрюкнула тень. – Кстати, если вы торопитесь, то отлично можете пройти сквозь меня.

      – Но я вовсе не так спешу, – поспешил я ответить, – я ведь сам не знаю, куда иду. Не могли бы вы мне помочь найти дорогу к Вашему центру? Мне бы хотелось встретить кого-нибудь из официальных лиц. А то ведь блуждая по этим коридорам, я не могу составить о Вашей стране верного представления.

      – Боюсь, что вам больше нечего смотреть – вся наша страна такая; а что касается официальных лиц, то у нас их нет, как нет и вообще постоянных жителей.

      – То есть как это, – опешил я. – А вы? Что же вы тут один живете? И потом, я видел, как одна тень проникла сюда сквозь камень, я, собственно, проследовал сюда за ней.

      – Тени здесь сколько угодно, – снисходительно улыбнулась тень. – Я говорю о жителях – их у нас, как правило, не бывает. Боюсь, что и ваша знакомая уже не существует в конкретной форме. Она просто влилась в море тени, заполняющей все здешнее пространство, и представляет теперь только строительный материал, да и то, частицы его наверняка рассеялись и отделены друг от друга, так что можно сказать, что ваша знакомая не существует, если даже ее частицы и войдут когда-нибудь в новую тень, то навряд ли она будет иметь представление о своей прежней форме.

      – Это очень печально, – начал я. – Она была так мила. Жаль, что я ее больше никогда не увижу. Но вы-то, как вы-то оказались отделены от общей массы тени и обладаете даром речи?

      – Время от времени куски тени откалываются, уже не знаю каким образом, – что до меня, то я откололся сам – и принимают формы тех существ, частицы которых входят в их состав. Вот почему тени редко говорят и мыслят – процент теней мыслящих существ невелик. Весьма маловероятно, чтобы достаточное количество частиц их сосредоточилось в одной какой-нибудь тени. Но это бывает. Я вот, например, – самодовольно улыбнулась тень, – чувствую в себе мозг профессора физиолога, даже может быть нескольких профессоров. Я, несомненно, состою из частиц их тени.

      – И бегемота, – подумал я, побоявшись все же высказать эту мысль вслух, боясь обидеть тень.

      – Что же вы теперь будете делать?

      – Ну, я долго здесь не задержусь. Мне нужно еще немного отстояться, принять более определенную форму, затем я мигом отправлюсь наружу.

      – А вы не боитесь смешаться с морем тени? – спросил я.

      – Я вовсе и не собираюсь продираться сквозь тень – мне ничего не стоит просочиться сквозь скалу прямо наверх.

      – Ну и куда же отправляются тени отсюда?

      – Не знаю, кто куда, а я лично собираюсь первым делом на ловлю лягушек.

      – Уж не замешалась ли в него также и часть тени аиста, – подумал я, – впрочем по внешности это не проявилось никак. Наружно бегемот, да и только.

      И не утерпел:

      – Простите, но вы мне почему-то напоминаете скорее бегемота, чем физиолога. Чисто внешне, впрочем. Я хотел спросить, не чувствуете ли вы позывов принять грязевую ванну или что-нибудь такое?..

      – Ах, вот как, – надулась тень, – Поищите себе еще собеседников, если я вас не устраиваю, я уже говорил вам, что не препятствую вашему продвижению.

      – Простите, я не хотел вас обидеть, но ассоциация настолько непосредственна...

      Тень молчала и казалось – не слушала.

      Я стоял перед ней уже не надеясь примириться, но не решаясь все же двинуться сквозь нее.

      Ужасно глупое положение. Тень не делала никаких шагов, чтобы его облегчить, она еще некоторое время мерно покачивалась, а затем вдруг начала втягиваться в потолок и растаяла наверху.

      Передо мной осталась ясно различимая на фоне окружающей тени свободная площадка. Тени со всех сторон потянулись к ней и вскоре заполнили мраком.

 

 

 

 

       – Поискать себе других собеседников! – легко сказать. Может быть, тут нет больше ни одного мыслящего существа.

      Я двинулся дальше по коридору, не надеясь больше никого встретить, но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал шёпот.

      Обернулся.

      У выступа скалы сгруппировалась маленькая колония теней, несколько неуклюжих вздутых пузырей.

 

      Тени подобные этим я встречал здесь часто, они все были немы, и я никак не мог предположить, что шушукались именно они.

    Скользнув по ним глазами, я принялся вглядываться вглубь коридора, но опять услышал шёпот, идущий от этого выступа:

      – Это он? – прошептал один пузырь.

      – Нет, не он, – ответил другой – у него нет палки и он не так стучит каблуками.

      – Мне кажется все-таки, что это он, – опять сказал первый. И сделал несколько шагов по направлению к ним. Они мигом замолкли.

      Я с удивлением глядел на эти сгустки, все еще не решаясь заговорить. Они были скорее похожи на грибы, чем на живые существа.

      – Я же говорил тебе, что это он! – вдруг прошептал один пузырь у меня под носом.

      – С кем это вы меня путаете? – обратился я к нему, – кто это "он"?

      Пузырь съежился и примолк.

      – Вы что же это не хотите мне отвечать? Не притворяйтесь немыми, я слышал вашу беседу, вы все равно меня не обманите.

      Пузыри заколебались. Наконец один ответил.

      – Мы не знаем. Он ходит с тяжелой палкой и откалывает куски тени; недавно он отколол нас. Я плохо разглядел его, помню только, что он сказал:

      — Вот достойные служки целителей!

      – Потом он приходил еще, – пропищали осмелевшие пузыри, – он откалывал большой пузырь и тесал его палкой.

      – Это, наверное, профессор! – догадался я.– Я встретил его за углом, здесь неподалеку. Он говорил, что откололся сам.

      – Он врет, – запищали пузыри. Он сделан так же, как и мы, мы видели это отлично. И еще один пузырь, там дальше. Его тоже тесали палкой...

      – А этот, с палкой, он часто здесь показывается?

      – К нам он больше не заходил, но мы много раз слышали стук его сапог, он ходил где-то неподалеку...

      Я двинулся прочь по галерее.

      Здесь должна была быть еще одна тень, и за поворотом я принялся осматриваться – ничего не видно. Лучше было опять положиться на слух. Я остановился, прислушался и сразу же уловил у противоположной стены чавканье.

      Присмотрелся внимательно – мне показалось, что на полу конвульсирует какая-то кишка.

      Чтобы лучше рассмотреть ее, я подошел поближе: на меня зыркнули два выпученных от натуги глаза.

      Длинная тень вилась кольцами у основания стены, подобно удаву. Туловище ее оканчивалось почти человеческой головой, и голова эта с диким напряжением пыталась проглотить свой собственной хвост, кончавшийся свиным рылом. Половина рыла была уже в пасти удава, но дальше дело шло туго, он не мог достаточно извернуться и отчаянно таращил глаза, чавкал захлебываясь.

      Я невольно попятился – глаза косили на меня с ненавистью.

      Сквозь чавканье слышалось нечленораздельное А-Ц-Х и вдруг:

      – !! Татарская банда!!! – выплюнул удав.

      Мне даже показалось, что я уловил знакомую интонацию.

      Вот как... кара.

      Можно было подумать, что провидение вняло молитвам старух-татарок.

      Я повернулся и поспешно пошел прочь, еле удерживаясь от желания припуститься бегом.

 

 

 

 

 

      Стены коридора чем дальше, тем больше сглаживались; он вытягивался в узкую трубу; впереди все явственнее слышался стук – тот же, что сопровождал меня на протяжении всего путешествия по подземелью.

      Только теперь он был куда отчетливей; стены начинали слегка подрагивать; вдали замерцал красный огонь.

      Передо мной открылась зала с высокими сводами, тонувшими во мраке.

      Красный свет освещал левый ее угол, где торчала огромная каменная глыба; оттуда громко хлопало и раздавалось шипение.

      При моем появлении звуки мгновенно понизились и стали как будто бы даже настороженными, так, словно машина почувствовала мое присутствие.

      Я попытался подойти к камню поближе, но не смог сделать прямо ни шага – здесь образовался мощный поток воздуха, который чуть не утащил меня по одному из многочисленных коридоров, пришлось обойти камень кругом.

      Я приблизился к нему вплотную. Он совсем притих, только по еле заметному вздрагиванию было видно, что он работает.

      Из него торчали многочисленные уступы очень сложной формы, назначение которых мне было непонятно.

      Я прикоснулся к ним рукой и почувствовал, как по машине пробежала легкая дрожь.

      Я отдернул руку; но машина продолжала слегка подергиваться. Ток воздуха за ней, как мне показалось, стал прекращаться. Появился какой-то стук, он с каждым ударом ощутимо возрастал.

      Я вдруг сообразил, что он исходит не из машины – стучали шаги, кто-то приближался по одному из коридоров. Я схватился за рычаги – машина фыркнула и зашипела пронзительно, забившись как в истерике.

      Шаги стучали уже где-то рядом.

      Я метнулся в сторону, споткнулся обо что-то, стукнувшись головой о выступ, скорчился в углу в неудобной позе.

     

 

 

 

      В этот момент из-за поворота появилась приземистая фигура. Бросился в глаза плохо сшитый костюм – широкие брюки, длинный жеваный пиджак. Человек поспешно подошел к машине. Машина тут же успокоилась. Он взялся за рычаги и принялся ими манипулировать, стоя ко мне спиной и, казалось, меня не замечая.

      Я все не решался вылезать, и так и не вылез бы наверное, если бы он вдруг не произнес, не поворачивая головы:

      – Вы напрасно прячетесь, я вас отлично вижу.

      Говоря это, он не прекращал возиться в моторе.

      Еще некоторое время я отсиживался (он все стонал, не поворачиваясь), но наконец успокоился и вышел из-за выступа.

      – Вы несколько поторопились сюда явиться, – продолжил он

      – Я попал сюда случайно, меня затянуло в скалу и тени перевезли через реку.

      – Они должно быть перепутали вас со мной.

      – Меня тут часто принимали за вас. То есть не знаю, за вас ли?

      Я заметил вдруг, что у него нет палки – простите, это вы... тешите тень? Вы здесь главный?

      Он пожал плечами:

      – Вас могли путать только со мной – здесь никого кроме меня не бывает, я со всем справляюсь без помощников. А палку – он уловил мой взгляд, брошенный на его руки – я не всегда ношу с собой. Вон она лежит, – он указал на кочергу, о которую я успел споткнуться. – Здесь она тоже необходима.

      Он нагнулся, поднял кочергу и стал проделывать ею какие-то пассы в воздухе. Машина опять нервно затрепетала. Он тут же ввел кочергу в отверстие у подножья камня и принялся яростно ворочать ею из стороны в сторону. Каменная глыба так и заходила; воздушный поток, текший от машины к стене, забурлил и со свистом стал ввинчиваться в отверстия галерей. Мне пришлось ухватиться рукой за выступ, чтобы не упасть – волны воздушного прибоя откатывались назад и неожиданно набрасывались с разных сторон.

      Мой собеседник извлек кочергу, шум несколько поулегся.

      – Не объясните ли вы мне назначения этой машины? – спросил я.

      Он повернул ко мне голову:

      – Она перемешивает тень, чтобы та не застоялась, иначе ее трудно потом обрабатывать – тень становится тягучей и даже твердой. Поэтому-то за машиной нужно тщательно следить.

      И вы проводите тут все свое время?

      – Нет, я тут бываю только по выходным, по будням очень редко. Я ведь работаю.

      – Как то есть? – не понял я.

      – Служу, как и все, – он пожал плечами.

      – И где же вы служите?..

      – Я работаю кочегаром на Казанской железной дороге, – и он опять взялся за кочергу, – Времени остается немного, а тут еще дорога со всеми этими коридорами отнимает уйму.

      – А почему вы не просачиваетесь сквозь стену, как это делают тени?

      Он улыбнулся:

      – Я не обладаю такими способностями, пришлось обзавестись перевозчиками.

      – Это вы их посадили?

      – Я же говорил вам, что я здесь единственное начальство, и сам решаю все вопросы.

      Я наконец не удержался и выпалил вопрос, который давно вертелся у меня на языке:

      – А вообще вы то же самое большое начальство? Нет ли над Вами... какой-нибудь... надстоящей инстанции?

      Он опять улыбнулся:

      – Этот вопрос такого свойства, что...

      – Да-да, я понимаю, – стушевался я, – но я хотел...

      Он выпрямился и отбросил кочергу в сторону.

      – Кстати, вы меня извините? Мне пора идти.

      Я растерялся.

      – А как же мне... Может быть, мне пойти с вами?

      – Вам, я думаю, лучше пойти вон туда, – он указал на 

 

отверстие одного из коридоров. – Не бойтесь. Это поможет вам мгновенно выбраться отсюда.

      – Мне дольше нельзя здесь оставаться? Я хотел бы посмотреть все. Может быть, есть еще какая-нибудь аппаратура?

      – Нет, здесь больше ничего нет, остальное я держу дома, – выговорил он уходя. – Так что советую вам вернуться... – и исчез в щели.

      Машина глухо стучала, и воздух со свистом уносился прочь по коридору, который он мне указал.

      Я двинулся к отверстию….

 

         ______

 

       (Примечание издателя: на этой фразе рукопись прерывается).  

 

 

 

 

 

 

 

      Нектариос Нектариосович Чаргейшвили (псевдоним Н. Яковлев) родился в Ленинграде. В 1963 году окончил Московскую консерваторию по классу Тихона Хренникова, позже аспирантуру. Занимался также у А.И. Хачатуряна. В 1969 году окончил философский факультет МГУ.

      Среди сочинений: одноактные балеты "Три года Добрынюшка стольничал", "Добрыня Чудь покорил", "Возвращение блудного сына" – симфоническая поэма по Кирше Данилову, скерцо, сюита для струнного оркестра памяти К. Монтеверди, концерты для оркестра, для скрипки, для фортепьяно с оркестром, два концерта для камерного оркестра (N1 с солирующими тарелками), три хора а капелла на стихи К.Н.Батюшкова и А.С.Пушкина, четыре пьесы для габоя, скрипки и фортепьяно, произведения для фортепиано, музыка к кинофильмам, симфония в 3-х частях, 9 эпизодах – 1967-1970. Памяти Александра Виноградова.

      После войны в забитом в ствол дерева винтовочном патроне была обнаружена записка, оставленная умирающим солдатом, которого вместе с двенадцатью другими бойцами послали остановить продвижение немецких танков по Минскому шоссе.

      "...И вот нас уже осталось трое... Мы будем стоять, пока хватит духа... И вот я один остался, раненый в голову и руку. И танки прибавили счет. Уже 23 машины. Возможно, я умру. Но может, кто найдет мою когда-нибудь записку и вспомнит. Я из Фрунзе, русский. Родителей нет. До свидания, дорогие друзья. Ваш Александр Виноградов".

 

 

 

 

 

 

      В середине 50-х годов появился в Москве молодой композитор Нектариос Чаргейшвили. Сын известного в Абхазии врача, некоторое время жил в Питере, теперь в первопрестольной поступил в аспирантуру сначала к А.И. Хачатуряну, потом к Т.Н. Хренникову.

      Его музыкальный кругозор соперничал с невероятной эрудицией Вадима Крюкова, известного завсегдатаям электромонтера из Скрябинского музея – знатока музыки и поэзии.

      Познакомившись с Нектариосом, я стал стремительно обогащаться. Научился распознавать пассажи Густава  Малера и Пауля Хиндемита, Антуана Веберена и Арнольда Шенберга. Встречи с моим новым другом часто случались стихийно. Что было раньше, что позже – вспомнить трудно. Но так ли важна строгая последовательность?

      Ночь. Выхожу из дома Шаляпина, где жил искусствовед И.И. Цырдин. Редкие шаги шуршат по Садовому кольцу.

      Нектариос Чаргейшвили выходит из большого дома, где жил балетмейстер К.Я. Голейзовский. Это почти напротив. Тесен мир, еще теснее Москва. Трудно не встретиться.

      – Был у одних интересных людей, – говорит Нектариос.

      Под мышкой у него большая книга. Похожа на китайско-русский словарь. Оказывается, урду-русский. Как я мог в темноте перепутать? Заядлым полиглотом был композитор.

      Тогда он вместе с балетмейстером готовил концерты "Хореографические композиции Касьяна Голейзовского" – делал аранжировки, иногда аккомпанировал. У концертов был заметный успех.

      Идет по темной улице, что была Поварская, стала Воровская.

      – Брось, Валя, кибернетикой заниматься...

      – А как еще деньги зарабатывать?

      – Спрашиваешь? При твоей самобытной башке? Ты ведь с грядки.

 

 

 

      Ночь. Иду по Брюсову переулку, недавно названному улицей Неждановой. Навстречу со стороны консерватории – человек. Одна рука колышится в воздухе над головой – опять дирижирует. Под рукой – книга.

      – Талмуд? – спрашиваю я.

      – Коран!

      Он в ту пору писал какой-то роман с персидским декором. Слышал о нем, но не читал из-за дурацкой вечной предвзятости...

 

 

 

Ночь. А может быть, вечер. На Никитском бульваре, переименованном в Суворовский, встречаю Нектариоса.

      Идет, дирижируя двумя руками.

      – Хорошо, тебя встретил. Не знаешь, где достать одну книгу...

      – Нашел у кого спрашивать, – думаю. – Какую?

      – "Лолиту" Набокова. Только что издана в Англии. Наделала шума.

      – У нас тоже пошли разговоры. Шатров говорит: артикуляция мастерская, но слово бездыханное. Как всегда, у Набокова...

      – Кика не Стась Красовицкий, чтобы судить так строго. Не уверен, что его осведомленность в теоретической фонетике и в романо-германских языках так далеко заходит...

      Чем занимался этот композитор, талант которого отмечали многие светила, начиная с Шостаковича.

 

 

В те годы вошла в моду походка студента Аксельма. Но что мода? Только контур, призрачный идеал. В нее вписывается элегантная поступь, отвлеченная от субъекта, стремительность, не знающая своей причины... В любом случае – если не в корзину с яблоками, то под трамвай можно угодить. Даже под ночной, что ходит раз в два часа.

      Преображенскую площадь пересекает... Кто-то очень знакомый пересекает... Это Нектариос.

      – Видел? – спрашивает, – отдельной книжечкой издали "Золотой горшок" с рисунками...

      – Давай отойдем с путей на всякий случай...

      – С рисунками Свешникова. Кто он такой? Есть некое симпатичное гофманианство в его иллюстрациях. Моим представлениям оно не мешает...

      – Спроси у Плавинского или Куклеса. Знаю только, что Борис Свешников вернулся из тюрьмы...

      – Заманчивая у него прозрачность. И она бывает причудливой. В контурном или почти контурном рисунке ночь не застревает. У других иллюстраторов Гофмана она есть всегда...

      – Неудивительно, если Амадей писал по ночам...

      – А здесь ночи будто нет...

 

       

 

      Божий летний день. Поехали за город навестить моих родственников, живущих в Гребневе. Путь выбрали необычный, окружной – через Старую Слободу, чтобы не идти через новый город Фрязино. И припозднились. Нектариос беспокоить мое семейство визитом отказался.

      Где-то у реки сложили костер. Хвойный хворост, сгорая, отстреливался в темноту. А костер для чтения должен быть большим, ярким.

      Когда я путешествовал по северу с Красовицким и Куклесом, мы всегда, подобно древним огнепоклонникам, разжигали высокое пламя. Помню, пересекая Вологодчину, прочли у костра оба тома "Братьев Карамазовых" по марксову изданию с довольно мелким гарнитуром.

      Ночное бдение с Нектариосом было непредусмотренным. Ничего не взял с собой. А он вынимает из сумки какой-то раритет. "Вий" отдельным изданием или оттиском. Господи, – думаю, – почему именно "Вий" а не "Тарас Бульба"?

      Чтение в беззвездной, но вполне украинской ночи получилось странным. Еловые ветки неистово стреляли, разбрасывая искры в сухую траву. Приходилось отбегать во тьму и затаптывать тлеющие угольки.

      ... Наяву ли это, или снится? Но там что? Ветер или музыка? Звенит, звенит и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью...

      Хворост – не поленья: огня долго не держат. Значит, добывать топливо каждые пять минут, ломая нижние сухие сучья в мрачной чаще ельника.

      Пожалуй, все-таки была осень, а не лето. Потому, что инфернальная ночь кончилась и буколическое утро забрезжило очень нескоро.

      Лежа в траве, Нектариос разглядывает муравьев, букашек. И вдруг вспоминает:

      "... но загадилися они, как орлы, севшие на вершинах каменистых гор, обрывистых высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонам чуть видными тонкими поморьями, с прибрежными, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами. Как орлы, озирали они вокруг себя очами все поля и чернеющую вдали судьбу свою."

      Это – телепатия. Это – "Бульба", о котором я только-что вспоминал. А он рассуждает:

      – Зачем Гоголю летать на воздушном шаре? Он и так все видел, все представлял. Нужно ли время терять. Творчество – уплотнение жизни, сжатие жизни. Энтропия для себя, ради антиэнтропии для других, для всех, как это у тебя в палиндроме

 

      МИР ЗРИМ

        НО ОН

      ТЕРМОМРЕТ

      ПАРА ПОЛЕТ.

        МЫ ДЫМ,

        МАДАМ!

 

      Нектариосу нравились мои палиндромы. Особенно с эзоповскими загрутами, вроде

 

      ВЫРВИ, ВРЫВ!

      ВЫРАЗИ, ЗАРЫВ!

      ЗАКОПАН НАПОКАЗ,

             КАК

      МОРГЕН НЕГРОМ,

      МОЛОТ, СЕРП – ПРЕСТОЛОМ...

 

      Но почему он заговорил о законах термодинамики? Что удивительного! Близкими друзьями его были математик Н. Вильямс, физики Б.Стрельцов и В. Павлов, ихтиолог и поэт Олег Гриценко... Тезаурус у Нектариоса был богатейшим.

      Его смерть в 1971 году за прошедшие 20 лет в голове не уложилась. Зачем он ушел из жизни в 33 года? Все объяснения кажутся пошлыми.

      Вспоминать больно. Признаюсь, сам не часто вспоминаю о нем. Иногда это делают другие.

      Как-то представили меня руководителю лаборатории музыкальной акустики при Московской консерватории. Фамилия его, кажется, Верченко.*

      – Какая любопытная отрасль, – говорю. – Композиторы в нее вникают?

      – К сожалению, нет. За редким исключением. Был такой талант. Его мало кто знает. Нектариос Чаргейшвили. Он понимал значение акустической науки для практического творчества. Ведь, всякий красивый цветок растет из почвы и благоухает в воздухе...

 

__________

 

*_ Юрченко Мстислав Петрович, зав.акустической лаборатории.