Лаборатория слова

– название, что само по себе уже работает как доменное имя, как портал, как тире между русской матрицей и оккультической, как разрыв, в котором ты должен сделать выбор, как читать и куда идти. И, открывая эту книгу, видишь не стихи, а ребусы – автор намеренно переставляет буквы в словах (как в «бахулиханто», «ацясем ирт еыджак вохитс укинробс оп ьтасип»), и ты должен собрать смысл сам, потому что он не дан, а создан.

 

Ребус – не просто игра, а когнитивный эксперимент, который заставляет мозг спотыкаться, зависать и искать паттерны (как в филворде или венгерском кроссворде, где слова спрятаны в сетке букв, а ты должен их найти); но здесь сетка – это сама страница, а слова – то, что должно быть восстановлено из хаоса. Свой принцип автор формулирует прямо: «ненабранное важнее набранного»; и это значит, что смысл не в том, что написано, а в том, что ты собираешь в акте чтения.

 

В этом контексте книга С.К.К. не просто поэзия, а практика – практика освобождения от автоматизма, от готовых смыслов, от привычки проглатывать текст, не замечая его. Когда собираешь эти ребусы, ты совершаешь то, что можно назвать «опытом левитации в собственном Я»; потому что каждый раз в момент сборки ты выходишь за пределы себя; становясь со-автором текста, что приводит к встрече с Другим, поскольку отзеркаливание строк и транслитерация создают ситуацию, где ты должен переключиться с одной матрицы на другую, например, в «Переводах недопонятого эскаписта», где русские слова напечатаны латиницей, и ты видишь Zyb,jh bcnhfnhbk, и твой мозг сначала читает по-английски, а потом понимает, что это русский. В зависании между двумя системами возникает пустота – ноль, свободная ячейка памяти (0000 0000 0000 0000 0000 0000 0000 0000), которая ждёт, пока ты выберешь, как читать. И этот выбор – не технический, а экзистенциальный; и в этом решении ты встречаешься с Другим, который не внешний, а внутренний; как Ты у Бубера – не трансцендентный, как у Левинаса, а имманентный – тот, кто всегда был внутри тебя, но ждал, пока ты заметишь его, когда ты встретишься с Ты, смотрящим из зеркала.

 

Инвкзитироафрёс –

! ıqʚоvогnʚdоɔ-ɐʞnҺɯǝvʁvɓɐɓнǝɹǝvʁɐʚоɯоɹ

 

«Апафеоз инвизитора» – констатирует один, «готовая легенда для летчика –сорви-головы!» – замечает Другой (см. «Мистех. Опытысотрудничества»). Как можно заметить, встреча этих двоих происходит не в храме, а в белом пространстве между строк, в ряду нулей. И это не магия, а когнитивная операция, которая заставляет тебя быть внимательным там, где автор таковым не был намеренно; как Дедал, который построил крылья для Икара и рассчитал всё: аэродинамику, потоки воздуха, давление, но не учёл, что воск может растаять от солнца, и эта невнимательность стоила ему жизни сына и своей витальности.

 

Миф о Дедале и Икаре пересекается с мифом о Минотавре. Дедал построил лабиринт для Минотавра; Минотавр – не просто чудовище из греческого мифа, – существо, рожденное из проклятия, из невнимания, из сложных отношений с отцом, царем Миносом, который не уберёг жену и построил лабиринт, чтобы скрыть позор. Минотавр – не злодей, а жертва, обречённая на одиночество и изоляцию в клетке лабиринта.

Минотавр проецирует своё горе вовне и требует себе человеческих жертв – юношей и девушек, – и тем легализует свое заключение в клетке; Дедал же, строя лабиринт для Минотавра, проецирует свою клетку вовне, чтобы видеть свое горе (убиенного им Икара) снаружи и иметь возможность отдельно от него существовать, продолжать видимость жизни. В этом – ключевой принцип герметизма («Изумрудной скрижали» (Tabula Smaragdina)) – принцип соответствия: «То, что вверху, подобно тому, что внизу; и то, что внизу, подобно тому, что вверху, чтобы осуществить чудо Единой Вещи». С. К. К. берёт этот принцип и переносит в текст, создавая лабиринт из букв, где читатель должен блуждать, как Тесей с нитью и эта нить – не просто метафора, это когнитивный процесс, способность мозга собирать смысл из хаоса, способность зависать между матрицами и выбирать, способность быть внимательным.

 

Дедал внутри – клетка, снаружи – лабиринт; Минотавр внутри – горе, снаружи – чудовище; Икар внутри – невнимательность отца, снаружи – падение; С. К. К. внутри – желание освободить читателя, снаружи – книга, которая заставляет его собрать себя. И читатель, который бродит по этому лабиринту, – не жертва, он – герой, он должен найти нить, он должен выйти, он должен освободиться от привычного чтения, от автоматизма, стать тем самым «тавматургическим львёнком» («Где, Людмила, тавматургический львёнок?»), т.е. чудотворным, сказочным и могучим героем, который способен на чудеса (тавматурия происходит от греческого «тавматург» (θαυματουργός), означающего «чудотворец» или «творец чудес», а имя «Руслан» имеет тюркские корни и происходит от «Арслан» или «Руслан», что переводится как «лев»).

 

Буддийская шуньята говорит: «Нет самосущего Я». Солипсизм говорит: «Есть только Я». «Купель солипсиста» – место, где эти два утверждения пересекаются. И, оставаясь один на один с текстом «Оккулит-ры», что нигде и ни в чем не даёт опоры, ты вынужден стать солипсистом, ведь единственная доступная тебе реальность – твой процесс восприятия, твой внутренний экран, где ты собираешь смыслы. И вот ты уже плещешься в «купели солипсиста» (купель – сосуд крещения в вере), в пространстве твоего одиночества, откуда пытаешься выбраться, но вокруг только ты. И страх, что находит в тот момент, становится освобождением: в том одиночестве ты вдруг обнаруживаешь, что твоё «Я» – не целое, а расколотое; что внутри тебя есть Другой; что ты – это диалог, а не монолог. И солипсизм перестаёт быть тюрьмой и становится дверью в пустоту, где нет ни «Я», ни «Другого», а есть только встреча. И эта пустота – не отсутствие, а условие; условие свободы буддийской шуньяты, где форма есть пустота и пустота есть форма и это не нигилизм, а освобождение от привязанности к самобытию, которое автор воплощает через победу над морским чудовищем, гигантским осьминогом Кракенем («У Кракена на пивохлёбных каникулах»).

С. К. К. использует герметические формы – гематрию, темуру, заклинания, сигналы – но показывает, что они пусты; и в этой пустоте – не разрушение, а освобождение; и раз они пусты, тебе не нужно в них верить, а значит, и создавать себе клетку. А это – освобождение от Другого, который был трансцендентным и требовал ответа, словно Минотавр своих жертв; в этом – освобождение от необходимости искать смысл там, где его нет, «идеальный сигыл», что «Vidyat lish' edinitsy» («видят лишь единицы»). В этом и заключен «выход» из рамок автоматизма готовых интерпретаций, «рам апокалипсического внедорожника».

 

Освобождение происходит в акте чтения, когда ты переворачиваешь строку, переключаешь матрицу, собираешь смысл из ничего. И в этом акте бартовский умерший автор воскрешается в читателе как голос, как Другой, как приглашение. Автор трансгрессируется, становится голосом, который шепчет: «ненабранное важнее набранного»; и «интуиция – вернейший поводырь»; и «понимайте как хотите». Эти фразы – не просто комментарии, они – (мета) приглашения занять его место, стать тем, кто собирает смысл, приглашение войти в диалог с Другим внутри себя. И когда читатель принимает это приглашение, автор резонирует в читателе как память о том, что смысл не дан, а создан; и как напоминание о том, что пустота – это не отсутствие, а условие.

 

Вся «Оккулит-ру» как практика присутствия, практика пустоты, практика свободы. Она не даёт ответов, а создаёт ситуации, в которых ты должен выбрать – между русской и латинской матрицей, между смыслом и бессмыслицей, между «Я» и «Другим». Это не книга, а ритуал; ритуал, в котором ты – и жрец, и жертва, и божество, и пустота. И когда ты это понимаешь, ты перестаёшь искать смысл и просто присутствуешь – как ноль, как свободная ячейка памяти, как пространство между буквами. И моностих «Под топот диск-жокея Минотавра» как звук шагов в лабиринте, как ритм, который задаёт движение, движение к свободному Я»», которое остается таковым ровно столько, сколько ты готов продолжать идти по лабиринту, слушая топот Минотавра, зная, что выход есть, потому что ты сам его создаёшь каждым своим шагом, каждым переключением, каждой заново собранной буквой.