«Вы слишком выделяетесь, Кобылин…»
Александр Сухово-Кобылин. Дагеротип 1850-х годов
Что случается с человеком, обвинённым в убийстве и выжившим после семи лет следствия? Александр Сухово-Кобылин — фигура незаурядная: наследник дворянского рода, философ-гегельянец, предприниматель, переводчик, а главное — автор всего трёх пьес, каждая из которых стала диагнозом эпохе. Рассказываем о загадочном убийстве, следственном абсурде, сатирической трилогии и невыносимой правде русского суда.
Сухово-Кобылин и его дворянский род
Будущий драматург, философ и переводчик родился 29 сентября 1817 года в Московской губернии в семье потомственного дворянина Василия Александровича Сухово-Кобылина (1784—1873), полковника, участника походов и генеральных сражений русской армии и Марии Ивановны Сухово-Кобылиной (Шепелевой, 1789—1862). Полковник уже в почетном возрасте служил опекуном от правительства над Выксунскими заводами Шепелевых. Александр Васильевич имел брата и трех сестер. На формирование творческой личности и морально-деловых качеств Александра Васильевича воздействовало культурное и генетическое наследие, переданное несколькими поколениями, в генеалогических древах родословия предков Пушкина и Толстого, Петрово-Соловово и др. Сухово-Кобылины – русский дворянский род, претендовавший на происхождение от Андрея Кобылы, московского боярина времен Ивана Калиты и Симеона Гордого, первого исторически достоверного предка дома Романовых и других родов.
В 1834–1838 годах будущий драматург учился в императорском Московском университете на физико-математическом отделении философского факультета, был дружен с Н.П. Огарёвым, А.И. Герценом, К.С. Аксаковым. По окончании университета путешествовал по Европе, слушал лекции в Гейдельбергском и Берлинском университетах.
В 1843 году, вернувшись в Россию, поступил на государственную службу в канцелярию московского гражданского губернатора, в октябре 1850 года в возрасте 33 лет вышел в отставку в чине титулярного советника.
Александр Васильевич Сухово-Кобылин дослужился по статской части до титулярного советника и вышел в отставку, благо положение и состояние семьи полковника Сухово-Кобылина, участника Отечественной войны 1812 года, позволяло жить безбедно. Кобылины – древний дворянский род, владели в Москве и в губерниях (Ярославская, Тульская, Муромская) недвижимостью, крепостными и заводами в окрестностях деревни Кобылинки, где позже Александр Васильевич развил лесной конезаводской и водочный промысел, удачно торговал и был заслуженно известен как меценат, негоциант и предприниматель. Тульские помещики вспоминали, что водка «Кобылинка» безусловно была из лучших и конкурировала с популярными «Петровкой», «Анисовой» и «Поповкой», аналогичным напитком по рецепту Кошелева, а также «Смирновской №21», потому что стоила без потери качества значительно дешевле и очищалась механическим способом выработки, без применения химических средств.
Собственно, доходы с этих “негоций”, кроме семейного капитала, и позволяли ему много путешествовать между Россией и Францией после 1859 года и до самой смерти.
Несмотря на незначительный по Табели о рангах чин титулярного (номинального) советника (он примерно соответствовал примерно в пехотном офицерском корпусе нашего времени или чину армейского поручика времени николаевского).
Александр Васильевич Cухово-Кобылин стал литератором, для которого справедливо изречение «весь в синяках от ударов судьбы», они следовали один за другим, их совокупность и жуткая последовательность – то самое явление, о котором сто лет спустя Арсений Тарковский напишет: «судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке».
И сам драматург понимал это именно так: «странная, странная судьба» – записывал он в дневниках. Это был несомненно разносторонне развитый, удивительный человек. Кобылин дважды женился – обе жены умерли у него на руках после краткого счастья с каждой.
Александр Васильевич Сухово-Кобылин был дважды женат – в 1859 году на Мари де Буглон из старинного французского рода венчание состоялось в Париже и второй раз – в 1867 году на англичанке Эмилии Смит. Оба брака были бездетными и кратковременными, обе жены умерли по болезни при разных обстоятельствах. Первая через 14 месяцев, вторая – после семи месяцев брака.
Человек со сложной планидой, потомственный дворянин, талантливый лесопромышленник и конезаводчик, испытавший и заграничные путешествия и тюремное заключение по обвинению в убийстве московской временной купчихи, французской подданной Луизы Симон-Деманж (1821-1850) после того, как был арестован, написал свою первую пьесу «Свадьба Кречинского». Был ли сей творческий порыв результатом накопленных эмоций и ареста или же ему суждено было «увидеть свет» в любом случае. Давайте размышлять.
Дело Луизы Симон-Деманж
Предполагаемый портрет Луизы Симон-Деманш.
В российских источниках, надеюсь – без намеренности, перевирают фамилию парижской швеи (белошвейки), покорившей сердце Александра Сухово-Кобылина; на самом деле фамилия звучит Деманж – с звонкой согласной на конце, в согласии с правилами французского языка.
Кобылин познакомился в Луизой предположительно в 1842 году во время путешествия во Франции и предложил ей жить в Москве, где обеспечил квартирой, прислугой, содержанием и статусом «временной купчихи». Можно предполагать, что в октябре того же года Луиза Симон Деманж прибыла в Петербург, затем в Москву для встречи с любимым и следующие 8 лет молодые люди находились в близких отношениях. В это же время (1843) Сухово-Кобылин поступает на статскую службу.
Василий Тропинин. Портрет Александра Сухово-Кобылина. 1847 г.
Увлечения Сухово-Кобылина замужней дамой Надеждой Ивановной Нарышкиной, женой проживавшего в Москве губернского секретаря (а в конце карьеры надворного советника) Александра Нарышкина, стало роковым. Нарышкина также сыграла в жизни Сухово-Кобылина трагическую роль. Ровно через месяц после убийства Симон Деманж, не разведясь с мужем, она навсегда покинула Россию, а общего ребенка родила уже во Франции, дав дочке имя Луиза и фамилию Вебер.
О бытовых конфликтах между Александром и Луизой, подчас доходивших до рукоприкладства, оставила дневниковые свидетельства родная сестра А.В. Сухово-Кобылина – Елизавета, она нередко обедала в «семье» брата: «Иногда мне становится их жаль. Александр имеет смелость казаться несчастным или недовольным до возмущения из-за неудавшегося блюда… Он стал еще более требовательным… еще большим деспотом. Вне себя он дает пощечины и бьет тарелки».
Можно полагать, что Александр Васильевич не смог разобраться в своих сердечных увлечениях. Но спросить уже некого… При невыясненных до конца обстоятельствах вечером 7 ноября молодая женщина была убита, как писали полицейские источники “смерть безусловно наступила от чрезмерного насилия” (в том числе кровоподтек на лице, сломано ребро и нанесена колото-резаная рана на шее). А в ночь 9 ноября 1850 года пополудни Луиза Симон-Деманж найдена мертвой в районе Ходынского поля, далеко от дома. В возможном убийстве обвинили ее слуг, подобранных Сухово-Кобылиным и самого 33-летнего дворянина.
Вскоре он был арестован, впрочем, прямых улик против него не нашлось, кроме того, дворовые (слуги) дали признательные в убийстве Деманж показания, и потому через 6 дней заключения он был выпущен из следственной тюрьмы. Однако, согласно записке (было и письмо-обращение) отправленной государю Николаю I, найденной в рукописных архивах ИРЛИ (Пушкинского дома) уже в наши дни, Сухово-Кобылин описывает свои злоключения в течении этих семи дней как испытания избыточные для человека его круга.
Следствие рассматривало три версии убийства. Одна из них – подкуп Кобылин дворовых людей для акта возмездия. Граф Л.Н. Толстой, знакомый Сухово-Кобылина в письме своей тете Т.А. Ергольской описывает ход дела и предположения по-своему, склоняясь к тому, что в убийстве замешана Надежда Нарышкина, которую Деманж застала с любовником очно. И которая 9 декабря того же года, спешно покинув и мужа, и любовника, выехала за границу, в Париж. Там же с 1852 года она находилась в сожительстве с Александром Дюма-сыном, а после смерти своего законного мужа в 1964 официально вышла замуж за французского драматурга и писателя. Свою дочь от Нарышкиной – Луизу – Кобылин смог официально удочерить по российским документам только в 1883 году, когда женщине было 32 года.
Нет смысла рассматривать все версии убийства любовницы Кобылина, они достаточно и “в красках” описаны и прокомментированы в литературе. Опираться на слухи и версии, зная людскую природу в том, что “посудачить” и обсудить других у нас любят во все времена, забывая о собственном несовершенстве, пожалуй, некорректно. Важно, что прямых улик против Кобылина добыто не было, дворовые один за другим сознались в умышленном убийстве французской поданной и были судом наказаны в соответствии с уголовным уложением того времени – с ударами плетьми, клеймением на лице и каторгой. Впрочем, следствие еще дважды возвращалось к пересмотру дела, и осужденные меняли свои показания.
Сама история о убийстве Симон-Деманж до сих пор не раскрыта вполне, что является одним из прецедентов в юридической науке и правоприменительной практике. В 1857 году, спустя 7 лет после события и начала следствия над Сухово-Кобылиным, император российский Александр II наложил резолюцию на мнение правительствующего сената, окончательно снимающую подозрения с Сухово-Кобылина. При этом все подозреваемые по делу (кроме одной умершей в заключении кухарки) были освобождены от уголовной ответственности. Трудно сказать, какая судьба могла бы быть у Кобылина в заключении – если бы он не был обеспеченным дворянином. Есть признание самого Александра Сухово-Кобылина, сделанное незадолго до смерти, цитируемое во всех его биографиях: «Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири…».
Заключение в тюрьме как катализатор творчества
Когда в 1902 году престарелый Сухово-Кобылин присутствовал на премьере постановки «Свадьбы Кречинского» в Париже, журналисты и обыватели французской столицы посмеивались – «автор только трех пьес, и всего-то?», а иные язвили в точку: «нет, в России играют только одну пьесу – вот эту, и он 50 лет ждет исполнения второй». В Париже после долгих переговоров была поставлена «Свадьба Кречинского» с адаптированным названием «Женитьба игрока»; несмотря на выдержанную сюжетную линию, французское исполнение осветило другие акценты и впечатления, особенно в финале.
Нельзя сказать, что «Свадьба Кречинского» написана по большей части в тюрьме. Кобылин был освобожден из следственной тюрьмы уже в ноябре 1850 года. Затем был водворен в тюрьму примерно на полгода в процессе “второго следствия” в начале 1854 года. Но говорить однозначно, что сатира стала способом выживания, недостаточно. Разные люди томились в тюрьмах, но не каждый писал пьесы, и тем более никто не повторил творческой судьбы Сухово-Кобылина. Стесненные условия пенитенциарной системы времени «Николая палковича» давили многих революционеров, осужденных к наказанию «по делу 12-го года», однако, в судьбе Сухово-Кобылина соединились несколько (или как сказали бы сегодня) комплекс случайностей и закономерностей. Одна из главных влиятельных – сам характер и принципы автора. Родовая честь и достоинство – как говорил он сам, – были главными ординарами его жизни, мерилами и ориентирами в сравнении с другими, и четко влияли на личные поступки и предпочтения.
Но «худо худу не равно»: следствие по делу Симон-Деманж или как его называл Сухово-Кобылин «плелась российская фемидушка» длилось почти семь лет, но украшал собою тюремные стены Кобылин отнюдь не весь этот срок, а 6 дней в ноябре 1850 года и почти полгода после второго ареста в 1854 году. По распоряжению особой следственной комиссии об аресте с подтверждением указания военным генерал-губернатором А.А. Закревским, Кобылин в ноябре 1850 года препровожден в следственную тюрьму, а в 1854 году содержался уже на военной гауптвахте, где условия много лояльнее. Как писал в дневнике Кобылин: «несчастья хороши уже тем, что вынуждают уйти от суеты».
Поэтому утверждать, что драматург полностью написал свою первую пьесу в тюрьме по меньшей мере некорректно. Хотя бы потому, что пьеса «Свадьба Кречинского» была впервые поставлена в Малом театре (и сразу с аншлагом) 28 ноября 1855 года; эти сведения вполне верифицируемы. Поскольку из дневников автора известно, что пьесу он начал писать в 1851 года, логично предположить, что работа в основном шла вне тюремных условий, но, конечно, второе заключение под стражу в январе 1854 года “способствовало” активной и концентрированной работе и помогло литератору окончательно оформить текстовый материал.
Нельзя и близко сравнивать поносные нравы «инспекторов» режима и охраны в пенитенциарной системе нашего времени с условиями содержания дворянина на гауптвахте в 1850-х годах. Не курорт, не «Сопот», конечно, но писать он мог, почти ни в чем, кроме свободного выхода из перемещения, не нуждался, регулярно получал продукты и свидания, обед получал далеко не тюремные, а от личного повара и из «ресторации», и многое, что требовалось – почти без ограничений. Единственное, что творить в эпистолярном жанре приходилось в четырех опостылевших стенах (не во дворце и не в имении), и спать не на перинах французских, а свидетелями творчества были не близкие и родные люди, а солдаты, охраняющие гауптвахту. Впрочем, по некоторым неверифицируемым сведениям, относились к арестанту очень хорошо, да и мудрено ли – ведь он «не обижал-платил» и за него родные платили.
Творчество в стесненных условиях только развивается – эту истину познали многие творческие люди и литераторы. И декабристы писали в ссылке, и подполковник Лунин в заключении в финской крепости, и художник (декабрист) Лорер активно рисовал в ссылке, в окрестностях Пятигорска. Кобылин же про себя говорил: «голодный, да не в наморднике». Но очень важно понимать эту грань, когда условия стеснены, но не ужасающи, когда люди наказаны, но не измождены. И когда государь император Николай I почил в Бозе в феврале 1855 года, многие государственные деятели восприняли это с надеждой на перемену эпохи; Кобылин был «отпущен на поруки матери – полковницы Сухово-Кобылиной и смог окончательно вернуться домой. А следствие все продолжалось…
То «судебные крючки» пытались цепляться в деле за неточности показаний подозреваемого и свидетеля (разные статусы в разное время Сухово-Кобылина), то искали причин и «совпадений несчастливых» обвинить его в политической неблагонадежности из-за переписки с А.И. Герценом («клеветником России») и Н.П. Огаревым, утверждая, что вина уголовная и вина политическая недалеко друг от друга падают.
Все это время Сухово-Кобылин находил силы характера для личной стойкости и встречал поддержку родных. В то же время он сошелся с философом, мыслителем, и бывшим ротмистром П.Я Чаадаевым – тоже сложной планиды человеком с пафосом высокой гражданственности, и неоднократно имели они, оба в синяках от ударов судьбы, философские, продуктивные беседы. Именно Чаадаеву принадлежит фраза столь актуальная сегодня, сказанная о императорской династии: «дед его говорил – «мне нужны умные», отец – «мне нужны верные», а этот [Александр II] и вовсе не отличает ум от послушания».
Кобылин написал только три пьесы, вошедшие в трилогию «Картины прошедшего», и по отзывам критиков вовсе не равнозначные. Тем не менее в каждой угадывается и его непреклонный характер, и духовный стержень, хоть сам автор и признавался, что человек не верующий. Но это лишь Господу ведомо.
Пьеса «Дело» в окончательном виде оформлена автором уже после отъезда в Париж в 1861 году. До 1881 года была запрещена к постановке. Как часть пьесы «Дело» автором задуман драматический памфлет «Квартет». Текст пьесы существует в различных редакциях: первый вариант, запрещенный цензурой, Сухово-Кобылин издал в Лейпциге в 1861 году тиражом в 25 экземпляров, а в 1869 году радикально переработал пьесу для издания в России. Запрещённая редакция впервые опубликована в 1989 году в серии «Литературные памятники».
Пьеса отчасти перекликается с «Свадьбой Кречинского» по элементам сюжета – судьбы игрока, но в полной мере ни повторяет ее, ни является логичным продолжением. Трагифарс «Смерть Тарелкина» написан еще спустя 8 лет, в 1869 году, когда Кобылину было уже за 52…А поставлена пьеса только в 1900-м…
После выдающихся трудов автор надолго оставил “пьесу” как форму литературного самовыражения, сосредоточившись на изучении и переводах Гегеля и других философов. Бог ведает – трудно знать и тем более бесперспективно судить о делах давно минувших, не быв в них свидетелем – что именно повлияло на уклон Сухово-Кобылина в сторону переводов и философских размышлений. Современникам и будущим поколениям еще предстоит изучить досконально творчество выдающегося человека и его мотивы в разные временные интервалы.
Мы же не лишены возможности гипотетически предполагать, что на творчество позднего Кобылина повлияли несколько значимых факторов.
Во-первых, он видел, что новые его пьесы не ставятся, а отложены. В частности, пьеса “Смерть Тарелкина” (о которой автобиографично написано, что она должна заставить зрителя не посмеяться, а ужаснуться) вызвала невнимание критиков и, по сути, замалчивание рецензий, то есть “встречена незамеченной”. Сколь угодно серьезного дохода от переданной в распоряжение дирекции Императорских театров пьесы «Свадьба Кречинского» Кобылин не имел, несмотря на многочисленные постановки оной, а жил с доходов своих заводов (лесных) – как помещик. Доказав тезис И.С. Тургенева, что литературой в России зарабатывать нельзя. Более того, вторая пьеса «Дело» была запрещена цензурой в России до 1881 года. Та же судьба могла постигнуть и остальные творения талантлив