Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Река на север (роман-аллегория)

I.

...дно, - произнес Иванов,
предваряя следующий вопрос и во многом сразу ставя себя в неловкое положение.

- Нет, все-таки?.. -
наставал оппонент, слегка раздражаясь и ничего не скрывая в своих намерениях, -
... прав... - и недовольно морщился.

“Ах, шельма, - думал
Иванов, отводя взгляд от худого иноземного лица и мельтешащих за ушами бабочек,
словно я тебе дурак, словно на мне воду можно возить...”

Извечная проблема -
предполагать, что у собеседника больше ума, чем в реальности. Рано или поздно
кто-то на этом ловился, словно за красивой вывеской обнаруживалась пустота
выветренных мозгов или ослиные уши.

- ... Мне будет крайне
непри... - напористо говорил человек, проглатывая слова, - если...

Что “если”: найдут по утру
зарезанным или - сунут головой в бетономешалку.

- ... Если наши мнения не
совпадут... - Крутил шеей в жестком воротничке.

Второй, одетый в стиле
“милитари”, позевывая, смотрел в окно и делал вид, что находится в комнате
случайно.

Весь, по частям - калека, с
протезами для совести и вставной челюстью для душевного равновесия. Каждый раз
он молча приходил и садился в угол, как великий созерцатель, и напомаженные
кончики усов свисали над жующей губой, как щетина у моржа.

Непредставленный доктор
Е.Во. Сподвижник трубочиста. Может быть, насильственный материалист? А-а-а… -
чиновник из Министерства Первичной пропаганды. Иногда он забывался и
проглатывал жвачку, но чаще любопытства ради оставлял ее приклеенной к днищу
стула, на котором сидел.

“Будет, будет... - снова
думал Иванов, глядя на них обоих, - трясти всякие шибздики своими ручками перед
моим прекрасным носом...”

По коридору бегали, и
каждые пять минут кто-то с репортерской хваткой папарацци совался в дверь:
“Шеф! я так не могу... гы-гы-гы... облысею... и протягивал бумаги на подпись.
Вентилятор вяло разматывал жару бесконечно-ленивым шарфом.

- Но разве я не пра..? -
загадочно вопрошал человек, двигаясь по серой комнате, как по минному полю. -
Здраво рассудив, по логике вещей?.. В концепции общих направле... в динамике
мне... - и чуть незаметно, словно советуясь, адресовал вопрос к окну, так что
Иванову хотелось подойти и похлопать щетиноусого по вислым, надутым щечкам, не
боясь уколоться и стряхнуть траурную пыльцу с разлетающихся бабочек, как духи
Диша* (*В китайской мифологии духи 72 звезд, оказывающих дурное влияние на
судьбу человека.), они возвращались на незаращенную тонзуру.

По пятницам и вторникам ему
всегда так отвечали, воображая, что значительны от рождения, от ассирийского
начала, что ли? Со своими ужимками, чубчиком и обгрызенными ногтями. Со своей
новоявленной логикой, большими деньгами, запахом пота и трубочного табака.
“Если у тебя длинные рукава, носи резинки, - хотелось добавить вслух. - Вот
здесь, на гребне третьего тысячелетия, перед человеческим самодовольством, его
свинством... прав, прав Ипполит Тэн*: “Философия подразумевает и стиль жизни”.
(*Псевдоним (Парини А.) (род. 1922) логик и философ, один из ведущих
представителей “операционализма” - принципа описания реальности.), - думал
Иванов, - и снова кто-то решает, пользуясь властью обстоятельств, и так будет
всегда и никогда не изменится, потому что... потому что...”

- Существуют же какие-то
принципы, в конце концов... - бабочки взвивались укоризненным роем, как мыльные
пузыри над горячим асфальтом.

“... потому что –
трубочисты-полукровки... выхолощенные извилины до седьмого израильского колена,
безвольные подбородки, спрятанные в перхотные бороды. Деньги, которые делали их
хамами с теми, у кого их нет... Потому что на вопрос, что они знают об Олби, не
задумываясь, ответят: “Реклама фирмы”; и будут формально правы”.

- Совесть, мораль… -
маленький человек, потеряв осторожность, обращался в забавной умозрительности к
собственным мыслям - каждый раз: ручеек по сомнительному ложу (дохлая раздутая
кошка, край ржавой банки, скользкие бутылочные осколки), - общепринятые
ограничения нравственности к тому же... - замашки мандарина - почти
неподдельные, искренние, как святое причастие, как облатка на язык, - чувство
меры хотя бы...

Пауза, вставленная для
эффекта или позы, и задранный палец в облупившейся потолок. Давно ли чванство и
циничность возведены в ранг добродетели?

- ... Мы все должны...
заботиться о... превыше соблюдать пра... работать на одного дя... - проговорился
на выдохе.

“Ух, ты!” - восклицаете вы,
но ничего не понимаете, ибо собеседник давно поднаторел на лжи.

- Я понимаю, что вы мне
просто выворачиваете руки, - сказал Иванов, пытаясь в столь завуалированной
форме воспротивиться и нежно взывая к совести собеседника. В присутствии других
он безнадежно глупел.

Испепеляющая мимика в
диапазоне от гневливости до презрения (суетливая паника вокруг макушки). Вместо
ответа поволок по комнатам. Тайная гордость новоявленных. По-хозяйски желая
произвести впечатление, словно подгоняя под мерку проеденных рецептов.

Доктор Е.Во. сопроводил
равнодушным взглядом. Сунул за щеку порцию жвачки. Согбенная спина приросла к
спинке стула, как тело черепахи к панцирю. Лицо, застывшее посмертной маской
скудоумия.

Чаще за многозначительностью
кроется спесивость, а не ум.

Отрывались от экранов.
Недоуменными тенями постных лиц витали под потолками, избегая взгляда
нанимателя. Белые рубашки тех, кто никогда не привыкнет к ним и для кого они
так и останутся ненавистной частью одежды от былого величия империи.

- … все они тоже пишут... -
распространяя запах набриолиненной головы и не утруждая себя подумать,
скороговоркой сообщил человечек, - здесь, здесь и здесь... - за дирижирующей
ручкой скрывалась привычка раздражаться.

“Сравнил... - думал Иванов,
- палец с этим, как его...”

- ... профессионалы... -
Сердито захлебывался. Выпученные глаза загадочно блестели, - мастера
зубочисток... острого пера... (можно еще добавить: пижамы, мыла, простокваши,
делающие под козырек ради килограмма вермишели или бутылки “Каберне”).

Вероятно, господин Ли Цой
забыл, с кем имеет дело. Потуги в стиле Карелина или вторичность формы
Бродского, журналистские романы, в беглости которых не стоило сомневаться,
вырождение мысли еще до первого вздоха, впитано серостью школ и провинциальных
университетов, кичащихся рассуждениями какого-нибудь профессора-словесника, его
сына или дочки (поклонники Юза Алешковского по форме и в худшем варианте языка -
без помысла проникновения в суть, да и возможно ли?), рвущиеся в литературу с
десятком посредственных рассказов... Филологически грамотно писать - еще не
значит быть художником. Свобода не лежит вне автора. Преклонение перед любым
заезжим литератором-иностранцем или чеховедом... Пренебрежительное похлопывание
великих на литературных скопищах: А.А.А*. (*Анна Андреевна Ахматова) и И. А.
Б*. (*Иосиф Александрович Бродский) (вокруг каждого имени кормится своя банда
борзописцев), рассчитанное на эффект приобщения хотя бы таким образом. Восторги
с придыханием: “О-о-о!..” Медвежий угол, где думают и пишут с тугомордой
крестьянской хваткой... Разжевывают преснятину от “а” до “я”, не помышляя
выскочить за флажки - бивуачная литература. Жалят друг друга с хитростью
комаров, топят друг друга в одной и той же луже. Старо, старо...

Брюки волнами сползали на
туфли. Рубашка пузырилась на тщедушном теле. Так и хотелось сказать:
“Подберитесь... подберитесь... пора перейти к делу, как вам не надоело...”
Сколько раз давал себе слово не унижаться.

Машины были новенькими, но
уже с захватанными клавиатурами и пыльными экранами.

- ... и здесь тоже… -
говорил маленький человек, не глядя ни на кого, врываясь в следующую комнату, в
которой поспешно прятали глаза и пахло свежей баклажановой икрой, - шестьдесят
миллионов...

В общем-то, Иванову было
наплевать. Стоило повесить на пуп лишнюю звезду Давида, чтобы трясти ею перед
себе же подобными, но не перед забитыми служащими.

- ... основных фондов на...

“Поди ты, поди ты...” -
снова думал Иванов. Цифры он пропускал мимо ушей. Скотский уголок. Все люди
равны, только некоторые равнее.

Лет этак... назад, во
времена тщеславия и наивностей (касательно - клериканского “Вiдрижки” и
заграничного “Винилового наркомана”), его комната была завалена романами,
пьесами и стихами. Камерный анденграунд, словно под печатью сжатых пространств
(борьба со словом и за слово, “крайние” призывы, взваливание пирамид, чтобы
уронить кому-нибудь на ногу), романтично-сентиментальные опыты начинающих, и
тех, кто пытался пришиться белыми нитками и священно с придыханием восклицал:
“Ах! Это же поток!..”, действуя по принципу “алгоритма Британского музея”,
когда, упражняясь на печатных машинках, группа обезьян за миллион лет наряду с
множеством бессмысленных вариаций создаст копии всех книг, хранящихся в
Британском музее, - “старые” и “новые” сенсуалисты. Отрицание форм - ради
собственно отрицания, в силу неразорванной пуповины и забытых рецептов.
Дисморфомания. Третья дорожка между концептуализмом и метареализмом. Что там
насчет дырки в холсте?* (*Умберто Эко. Заметки на полях “Имени розы”.) Ха-ха!
Возраст непережеванных пустышек и использованных презервативов. Авангардное
течение: осознанно авангардное и туманные, неясные желания изменений.

Маленький человек (господин
Ли Цой) не унимался. Ручки крыльями мелькали в воздухе. Глаза казались сухими и
властными - не останавливающиеся ни на чем. Не задумываясь, отправил бы на кол
или в каменоломни - во имя трезвого расчета и политической дальновидности (за
понюшку табака) - не высовываться! Не хватало вместимости для пива, водки и
помидоров. Тридцать три главных козыря - и все выложены ежемоментно, в течение
двадцати минут. Забытая трубка, не успев догореть на столе, была снова засунута
между гнилыми зубами. Фтора местная промышленность не выпускала.

Знакомо до мелочей, за исключением
незначительных деталей в перестановке междометий и восклицаний. Во имя высших
целей, понятных избранным. Ради достижения. Роста. Плеврита, судя по чахлой
груди. И процветания. И здесь и там - все одно и то же. “Кто всех этих
женщин?.. - думал Иванов, - тошно ведь за гривны. Не хватает, не хватает - веса
и ражести, а так бы я согласился...” В одной комнате с удивлением узнал свою
старую знакомую. В прошлом миниатюрная, она выглядела настоящей толстухой,
словно налилась соком. Смутилась. Делаться вещью человек тоже должен уметь.
Однажды в подпитии он провожал ее домой с какой-то киношной вечеринки, куда
попал совершенно случайно, и где они оба, оказывается, знали: она - только
главного режиссера, он - только его заместительницу, с которой умудрился тихо,
но верно поссориться, и чем ближе они подходили к ее дому, тем более длинными
становились паузы, возникающие в разговоре. Ему хватило выдержки подняться к
ней и отделаться тем, что прихватить какую-то книгу, которую вернул как-то по
случаю. На лице у нее застыло вечное разочарование.

- Хорошо, - невпопад
ответил Иванов - лишь бы что-нибудь ответить, лишь бы только не ходить в русле
сладковатого запаха то ли бриолина, то ли немытых волос, лишь бы только доктор
Е.Во., оторвавшись наконец от панорамы верхушек тополей и серых крыш за окном,
молвил слово, лишь бы бабочки с пергаментно гнущимися крыльями прекратили свое
недвусмысленное мельтешение.

Все надоело, хотелось пойти
домой и прилечь на диван. Почему-то вспомнил, услышанный накануне разговор в
магазине: “А зачем..? Работать? Я уже привыкла крутиться на свою пенсию. Не
хочу!” Вторая с обреченной покорностью сочувственно кивала. “На свою пенсию, -
подумал Иванов, - знать ничего не знают и знать не желают. Когда-нибудь все это
гавкнется вместе с...”

- Мне не надо, чтобы вы
согласились из-под палки, мне вы нужны целиком!.. - оборотив к окну лицо
недомерка на петушиной шее, непристойно фальцетом выкрикнул господин Ли Цой.

Казалось, стоило добавить:
“с потрохами...” Глаза закатились от восторга и бессмысленности фразы.
Культурный человек ведет монолог только внутри себя. С минуту буравил взглядом
стену. Может быть, он упивался собственным величием? Непреодоленная
инфантильность маленького человека, в одночасье пытающегося стать взрослым в
мире, который ему не по меркам, не по силам. Груз, который будет давить всю
жизнь и однажды приведет к бутылке или игле.

- Господин Ли Цой, а так
же... - Иванов повернулся в сторону окна, - мне хотелось бы подумать.

Он беспомощно замер, как
школяр, чувствуя свою ненужность. Порой ему снится один и тот же сон, в котором
он вечно, страдая от неполноценности, сдает экзамены или ищет аудитории,
забывая расписание, опаздывая, - получает свой “неуд”. Примерно то же самое он
испытывал сейчас.

Доктор Е.Во. смотрелся манекеном.
В свое время защитившись по теме: “Эвристическая закономерность распределения
блох на теле млекопитающих”, считался специалистом выборных компаний и подбора
курортных жен боссам города. Угождатель, наивно решивший, что смысл жизни в
политике, любящий бахвалиться легкими доходами и таинственными связями.
Господин Ли Цой в самостоянии аиста перешагивал через невидимые преграды.
Бабочки выражали скрытое неудовольствие.

- Думайте! Думайте!.. -
Ножка, независимая, как ступень эскалатора, как убегающие в туннель рельсы,
(модельные туфли, микропоровая подошва, лаковый квадратный верх), повисла в
воздухе, - возьмите лист бумаги и распишите плюсы и минусы, - глаза уперлись
бескомпромиссно и плоско, как у соленого леща.

“Слава богу, он и так
справится, - думал Иванов о себе в третьем лице. - Плюсы и минусы! Ясно, что я
сюда больше не явлюсь. Господи, как тяжко с ними!”

- Мы заинтересованы в
сотрудничестве, - в очередной раз удивил его господин Ли Цой, - очень... -
Вероятно, еще бы раз с удовольствием увидел бы ноги Листьева из-под простыни,
чтобы извлечь тайную выгоду. Ботинки человека, которые стали просто ботинками.
Вещь (всегда вторична?), уже отделенная от живого невидимой гранью. Или
поковырялся бы в кухонных отбросах на задворках города. Что и делал в своих
газетах, метя куда выше. Ощущение безнаказанности из-за обезличенности толпы,
не умеющей выбирать своих лидеров, наивно путающая их с апостолами. Стать
депутатом городского парламента на всякий случай, авось выгорит. Вполне
привычные и родные - полууголовные сферы.

Вторая серия смутила
окончательно. За потоком слов ничего не стояло. Завуалированная угроза? Он не
мог понять. Словесная шелуха с проскальзываниями “гурманных” словечек,
свойственная новой волне. Или новое миропонимание, недоступное никому иному.
Иногда казалось, что перед ним годовалый козел, у которого чешутся рожки:
“Бе-бе-бе... бед-да-да с нами...” “Все красивое кроваво...” Гипноз денег или
пустого живота?

Решился:

- Господин Ли Цой... то ли
я дурак, то ли вы так сложно выражаетесь? Говорите прямо.

Если бы опешил, улыбнулся,
было бы легче. Как у насекомого, напрочь отсутствовала память. Осталась лишь
оскомина, словно от кислого яблока. Ген интеллекта шестой хромосомы явно
скатился куда-то в мошонку. Не прерывая разглагольствования, перешел на тему
стоимости бумаги - пересыпание подробностями, нерадивости подчиненных -
высокомерная блистательность, и отсутствия хороших кадров - болезненное
сетование. Хотелось ответить: “Ешьте побольше сметаны, отрастите живот и
думайте о павлинах... Солидности... солидности... В прошлый раз ...”

Перебили:

- Вопрос решен?! - спросил
господин Трубочист так, словно не интересовался этим при каждой встрече, словно
стоит выйти за дверь, как у них здесь все забудется, съедет куда-то за шиворот,
чтобы размазаться по спине.

Неизвестный у окна (доктор
Е.Во.) наблюдал в сладостное отражение окна. Недостающая извилина Аода? Тайный
каменщик или советник? Обладатель гуттаперчевого позвоночника или прирожденный
исполнитель? Человек, решивший, что умеет протаскивать к власти, трижды на день
вываливаемый в перьях и репьях, но слишком любящий деньги и отделения для
невротиков. “Все шито-крыто этими самыми...”

- Незаменимых людей нет... -
высказался Иванов на свои мысли. Какое ему дело до их странного меркантилизма.

- Ну, вот видите! -
почему-то обрадовался господин Ли Цой. - Наконец-то... значит так, о собачках,
примерно... - в сосредоточенности пошевелил пальчиками под обшлагами рубашки, -
страниц этак... на триста пятьдесят, - даже не поморщился, не вспомнил о своем
синдроме “хоботка”, прогнусавил: - “...гвоздь программы, гвоздь программы -
съесть три литра килограммы...”* А потом, возможно, нас заинтересует даже
энциклопедия… (*Детская считалочка для взрослых.)

Еще один боец? Честность -
не самый лучший капитал (декларированный для простаков), впрочем, и
бесчестность тоже. Интересно, за кого голосовал? Ах, да... За нынешнего
губернатора, шоколадного короля, разумеется, не за религию “китайских
мудрецов”*. (*В своей основе отвергающую фанатизм.)

- До свидания... господа, -
попрощался Иванов.

Непривычное обращение еле
слетело с губ. Если бы не эти дурацкие указы. Но по-старому тоже не назовешь:
тюрьма-общественные работы. “Разве... разве можно оборвать мысль, привычку
семидесяти семи лет. Как его там... то... това... Стало забываться, как,
впрочем, и советск... советск...” Память - удобная штука, жизнь по указке,
иногда спасает от застревания.

- До свидания... - Иванов
поклонился в угол, - гос... панове... “Тьфу ты, господи!”

Незнакомый человек (доктор
Е.Во.) даже не повел усами. Уткнулся в окно, перекатывая за щекой жвачку. Новый
визонер*? (*Человек-прорицатель.) Или новый клериканин?

Пальцем - в тухлое яйцо, и
испачкаться.

- Господин Ли Цой сунул
трубку в рот и усиленно втягивал щеки. “Спичечкой, спичечкой...”, - едва не
подсказал Иванов.

Без году - неделя,
совершенно незаядлый курильщик, понял, не умеет, для солидности - обгрызенный
чубук, коричневая вязкая слюна - сомнительный подарок пищеводу и раздраженной
печени.

Не делая паузы, в силу внутреннего
уважения, дурных привычек (чтобы только собеседник не раздражался) - поднялся.
Вытянул тело из кресла, руки - с подлокотников ненавистно взлетели и отодрали
прилипшую рубашку. Как он не любил себя в своей униженности. Беззащитность
принципов, обиды. Обнаженность чувств - для отфутболивания. Никакой политики.
Складка живота, которому не дают расти. Абстрактность самого существования.
Куда его тянет? Вовремя остановиться. Если бы не это проклятое тело и привычка
питаться три раза в день. Ясно, его имя нужно задаром. Прошлое - вот, что их
интересует. Прошлое и настоящее. О будущем не задумываются. Будущее - похмелье,
которое не всегда вытекает из настоящего. Но на прошлом можно делать деньги, и
они это понимают.

Вчера господин Ли Цой
позволил себе вольность: вытащил из кармана пачку зеленых банкнот (антипод
беседующих в магазине женщин) и долго тряс ею в воздухе, распространяя тонкий
запах краски и как всегда нервируя бабочек. Пытался поймать на том, в чем сам
давно и крепко засел.

- До встречи, - ничего не
обязывающий ответ на немые вопросы, забытые еще до того, как он покинет
кабинет.

Как их подбирают,
коротышек, для начальственных кресел. Взгляд так и тянется. Пальчики с траурной
каемкой торчат из слишком длинных рукавов. Видели бы избиратели. На фотографии
лучше - застывший, как марионетка, со вздернутыми руками и приплясывающими
чреслами, но в белоснежном костюме. В реальности на денди не тянет.

В забранном решетками
вестибюле, охранники тупо смотрели театральную передачу. Выпустили, даже не оторвав
взглядов от экрана.

Черные бабочки сопровождали
до самого выхода, словно извиняясь за нелепых хозяев.

Вне издательства царило
пекло. И только река, угадываемая за кварталами в пышной зелени парков и
спешащая на север, дышала надеждой и прохладой. Захотелось искупаться,
очиститься от дешевых, рвотных разговоров.

***

Если делать вид, что не
замечаешь двух человек в защитной форме с дубинками и наручниками у пояса, то
жара переносится даже совсем легко. Не поймешь, День Героя? Ура-патриоты под
желтыми паучьими знаменами? Клерикане или нет? А, может, свои, - санкюлоты?
Судя по возрасту, нет. Третья сила? Хотя... На всякий случай стоит обойти. На
углу улицы тоже толпятся подозрительные личности. Бритые стальные затылки над
квадратными плечами. Руки в карманах. Явно организованы. Перекресток
заблокирован потными автоматчиками в бронежилетах и зеленых масках.

Человек в машине тайком
показал блестящий нож. Нога придерживает распахнутую дверцу. Не хватает двух
передних зубов. Шея в красных прыщах, содержимое которых тайком, с оглядкой,
перекочевывает в рот. Тонкие губы насильника, и золотой медальон насильника  на
безволосой груди. Убивают из-за лени думать.

Мальчишка, пробегая, бросил
под ноги петарду. Пес поднял лапу на урну. Нищий подобрал окурок. Старьевщик
проехал на телеге.

Государство рухнуло -
прорвало канализацию, на поверхности болтаются одни щепки. Время, когда ты
начинаешь чувствовать, что старые фильмы по общечеловеческим меркам не так уж и
фальшивы, а их режиссеры не так бесчеловечны. Еще один лопнувший миф. Время,
когда закатилась звезда обещанного счастью. Напрасно верили.

Перешел на другую сторону
под витрины шикарных магазинов и кафе (“Элита”, “ШаломЪ”, “Берлога” и т.п. -
однобокость роста и времени, продавцы, похожие на баобабов и торгующие
трансгенной едой), в которые страшно входить (все низведено к желудку), под
бахрому выгорающих листовок и разноцветные призывы: “...у старшины Андрея,
китового детектива, в подворотне направо, за углом, можно приобрести прекрасный
саван”. ...”И после того, как Бог назначил, чтобы все это постигло человека,
вот, Он тогда увидел, что необходимо, чтобы человек знал все, предназначенное
ему”*. (*Алма 12, 28) Часть общества, которая чувствует себя оскорбленной.
Создали еще одного двухтысячелетнего монстра, а теперь мучаются. Не стоило
оглядываться - не из-за страха, а экономии мыслей и эмоций. Республика, где все
живут в ожидании Второго Армейского Бунта - или пришествия Мессии? Что лучше?
Вопль на бумаге: “Подарите мне, подарите... билет до Парижа, я хочу уехать из
этой чертовой страны!..” Взгляд изнутри, полный ужаса за плоть: заподозрят в
ереси, которая не начертана на лице. Смелым перед самим собой тоже надо
родиться. Стало так модно упрощаться и чувствовать себя несчастным, что
осталось только пренебрегать. ...”Мы имеем не такого первосвященника, который
не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во
всем, кроме греха”*. (*Евреям 3:2) Слишком разношерстная паства, возникшая из
серого безверия. Наносная кротость без традиций, без душевного равновесия, на
слепом энтузиазме всемирных романтиков. Все в одночасье стали верующими.
...”Това... (оборвано) не бросай ору... перед лицом всемир... (издевательски
зачеркнуто рыжей помадой)...” Со времени Первого Армейского Бунта больше никто не
нагибал головы под пулями и не целовал мостовой, хотя привычки зародились и
висели в воздухе.

Где-то по соседству завыла
сирена. Пронеслись машины. Грохнул то ли выстрел, то ли хлопушка. За ветвистой
оградой палисадника, в глубине, стоял большой зеленый танк. Люди, сидя на
броне, пили молоко из бумажных пакетов. Город казался съежившимся, как заяц под
кустом, лишь река спокойно и мудро, обвивая его, петляла среди холмов.

II style='font-size:12.0pt'>.

Дома ждали. Пахло
лекарством и подгорелой кашей.

Вторая и третья любовь -
никогда не станут первой, даже если ты пытаешься жить по-иному - вытравить из
памяти, даже если у каждой из женщин своя терминология любви.

Саския - та, которой всегда
мешал пол. (Некоторые женщины забываются в конце концов. Встретив на улице,
спохватываешься лишь через пару шагов - рабство памяти). Не сколько верующая,
сколько суеверная, оценивающая по двоичной системе: “ласков” - “неласков”; в
старом расписном халате в запашку (сексуальный стиль), нелепый парчовый
передник с множеством складок, подчеркивающих лепленный стан; рыжие ленты в
нечто похожем на чепец - голландские фантазии; прядь спереди выкрашена хной -
экономия на краске и мастере.

Накинулась с расспросами.

Что мог ответить - сам
ничего не понял. Заставить работать за мизерную плату? Разговора не было.
Попробовал бы кто-нибудь прожить день на пять единиц национальной волюты
(громко звучит). Валюты, которую по привычке называют рублями. Если бы не эти
неискоренимые привычки жизни, на борьбу с которыми тратится столько сил,
сколько бы он сделал. Кто знает?

- Давно пора написать этому
Битову, Соколову или Кураеву! А Пьер?! В Париж!

Словно ошпарила презрением.
Маленькая прелюдия к большой симфонии. Минутные ссоры переходили в хронические
состояния неприязни. Эволюционировала к матриархату с помощью грубых слов и
циничных жестов. Молча слушал. Даже через столько лет все еще эпатировала:
“жрачка” или “облом”. “Собака” - любимейшее выражение в диапазоне от нежности
до ярости. Порой он находил в своих куртках зло скомканные платки и обломки
раскрошенных сигарет. Хорошо еще там не было ампул с цианистым калием. Может
быть, только за подкладкой?

- Я не хочу туда уезжать, -
ответил, привычно сдерживаясь.

Россия стала далекой, как
Америка. Куда уж дальше?

Подался, чтобы спрятаться в
комнату. Втягивал под себя, как улитка, пятки и подбородок, но прежде она
успела пару раз всадила в него вилки ненависти - нервозность, проистекающая от
лености шевелить мозгами. Ей трудно было сосредоточиться и держать себя ровно
весь день - легче разгонять облака и пыхтеть над кроссвордами. Недостаток
натуры, обернувшийся достоинством в семейной жизни с точки зрения выворачивания
рук мужу - старая песня.

- А тебя никто и не
приглашает...

Женщина, которая всегда
подчеркивает, что ты плебей. Выдержала паузу, как профессиональная
скандалистка:

- Потому что ты вечно
ляпаешь что-нибудь такое... - покрутила ладонями, как ловкий фокусник, из
рукавов которого выпадают самые неожиданные предметы, и вам это кажется
естественным в силу стечения привычных обстоятельств, которые вы не можете или
не хотите менять, и вы знаете, что вслед за красной лентой всегда появляется
заяц с ослиными ушами, - и вам это тоже нравится, пожалуй, даже больше, чем
собственный здравый смысл.

- Какая ты пошлая, - весело
удивился он.

Может быть, его удерживала
пустая могила? Верил и не верил себе - в свою странную верность. Знал, что все
равно сдастся во имя семейного спокойствия и работы. Второй Жанны Эбютерн из
нее явно не выйдет*. (*Жена Амедео Модельяни, покончила с собой на следующий
день после смерти мужа - 25 января 1920 года.)

- Фу, какая я пошлая! Фу,
какая я пошлая! - уперла руки в бока. - Но жизнь заставляет! - На лице
запечатлелась торжествующая уничижительность, и вслед: - Позвони своей
очередной девице, телефон оборвала... - прекрасно умела менять тон: с
презрительного на равнодушный.

- Она такая же моя, как и
твоя... - почувствовал, что достойно огрызнулся.

Впрочем, к его чести, он
даже не догадывался, кто звонил. Может быть, из секретариата местечкового
“Братства писателей”, которым нужна рекомендация на собрата, или Королева, хотя
навряд ли, потому что голос Королевы Саския прекрасно знает, и конечно же, не
Гд. И слава богу. Неужели вернулась? На момент отвлекся от ссоры - не ждал, не
готовился. Отогнал соблазнительную мысль навестить, вот бы где расправиться,
выплеснуть накопившуюся энергию из живота. Впрочем, это только в голове.
Умозрительность не имеет характера гарантированной точности, пока не
реализуется зримо.

Проверил: лицо осталось
непроницаемым, как маска, - настолько непроницаемым, что он не понравился
самому себе; тылы, прикрытые любимой комнатой.

- Знаем... знаем... -
(многозначительно) женщины, которых она не может простить только потому, что
они сами с ним знакомились. - Позвони, гений!

Провинция не любит таланты.
Вредно для пищеварения. Хорошо быть толстокожим, строкогоном в конце концов,
писать литературные гаммы. Жениться исключительно на салонных дамах (на первой,
второй, третьей... по закону больших чисел), сублимировать на этом с важностью
открывателя звезд, быть патетиком и ловцом литературных блох.

Не выдавая чувств
(апатический синдром? тайком улыбался в предвкушении работы), рассматривал
выцветшие лимонные обои (не путайте с Лимоновской “Лимонкой”). Ремонт, к
которому готовился пятый год. “Бедные греки! Бедный я!” Гд. оказалась бы весьма
кстати. Не многие обладали ее талантом расхолаживать тело и душу. Заводить
любовников, искусно храня все в тайне. Давно не ревнует. Но испытать жалость к
себе - нет хуже наказания. Сравнивать себя с Киром Ксенофонта из Анабазиса? -
слишком далекая параллель.

- Поеду в Северный Брабанд,
- ответил вяло, как оглушенный, и подмигнул зеркалу, откуда на него глянуло
незнакомое бородатое лицо. Вряд ли и она могла узнать его таким. Углы рта
трагически опустились вниз, под глазами набухли мешки.

Созвучно пробанду*. (*Лицо,
с которого начинается родословная.) Пусть догадывается. Спросить не хватит
гордости. В худшем случае оставит упрек на утро.

Огромный торжественный зал,
который он выигрывал два раза подряд. Топос*. (*Место-пространство.) И слепая
курица раз в жизни находит зерно. Два года славы. В одном из которых - премия и
антипремия. Кормушка для местной элиты. Приятное отвлечение. Всякая суета
вокруг литературы кое для кого имеет пошловатый запашок скандала, а не таинственности.
Провинциальный выскочка - как его поначалу считали. Чужак. Впрочем, он таким и
остался. Косые бачки, косые взгляды. Разве это когда-то было? С тех пор власть
в издательствах захватили бухгалтеры. Терпение - лучшая приправа для амбиций.
Где-то на задворках всплыло грустное лицо Савицкого, одетого во что-то похожее
на косоворотку. “Неужели, ностальгия?” - спросил он. Кажется, их только
представили, но они так и не поговорили: “Только запомни: я не живописатель и
не картинщик...” Что он имел ввиду? То, что за всех выразил Довлатов? По
крайней мере, по честности один из них попал в десятку, а ощущение потерянности
у обоих одно и то же. Добряк Гунин, которого связывала с Бродским какая-то
тайна и который однажды сравнил его с незнакомым Мигелем
Ламиэлем. Мелькнул на горизонте дружище Веллер. В издательствах
почему-то думают, что все люди, покупающие в булочной хлеб, - писатели. Не
стоит во всех случаях кивать на гены. У всех одни и те же, только качеством
разные. ПЕН-клуб, и метафизические заблуждения Мамлеева. Круговорот
представленных замыкался какими-то второстепенными авторами, жаждущими
познакомиться в те два дня, которые они были в Париже, и одним крайне
обозленным писателем, который через фразу вставлял слово “жопа”. Интервью же
для прессы заключали в себе некий элемент циничности, ибо часто художественные
приемы принимаются за натуру автора. Читающая публика не разбирается в
тонкостях - за редким исключением. Новый сентиментализм. Ха! Нашли над чем
вздыхать! Столько воды утекло. Даже Саския по его рассказам помнила больше -
то, над чем они вечно спорили: формальная общность “Школы дураков” и рассказов
Казакова, чем страшно был удивлен Саша. Притянул осла за уши.
Безапелляционность суждений Курицина, кивающего на сомнительно-пресных авторов,
типа Олега П., которого кто-то очень старательно правил. Что это, конъюнктура,
заказ или слепота? Время конца домовой литературы в толстых журналах. Никому не
верил в суждениях, кроме себя. Давно утвердился в этом правиле. Может быть, и
правда, позвонить Пьеру, который вряд ли еще на что-то способен. Да и жив ли?
Принять наконец приглашение, о котором все уже забыли. Нужен ли он вообще в
Париже со своими мыслями и сомнениями?

Там, в крохотном,
переполненном зале, с сердцебиением, как у колибри, он восемь лет назад увидел
золотоочкового Бродского, читающего “Лагуну”. До сих пор помнил: “И восходит в
свой номер на борт по трапу… постоялец, несущий в кармане граппу, совершенно
никто… человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына, по горбу его плачет в
лесах осина, если кто-то плачет о нем вообще…” И ему приходилось, стоя на
цыпочках, тянуться над чьим-то плечом, благо, долговязый Пьер, тесня соседа,
освободил ему на мгновение пространство. А Бродский, закинув ногу на ногу, из
той книжки, что стояла и у него в библиотеке, и, не глядя в зал: “Там, за
нигде, за его пределом… - черным, бесцветным, возможно, белым - есть какая-то
вещь, предмет… Может быть, тело. В эпоху тренья… скорость света есть скорость
тренья; даже тогда, когда света нет.” И прежде, чем он закончил и сунул
сигарету в рот, какие-то худосочные, верткие студенты числом не менее
полусотни, окончательно вытеснили их в коридор, и Пьер, пожалев его, пообещал:
“Мы его завтра еще раз увидим…”, и они ушли и больше его не видели.

- Моя работа... - начал он
как всегда спонтанно от развилки мыслей и воспоминаний.

- Никому никогда просто так
не помогали! - выкрикнула в сердцах. Заходясь от волнения, чаще теряла тапочки,
чем находила нужный эпитет. Искала в темных углах, близоруко морщась. - Дурак! -
расплескала осторожность. - Круглый, неповторимый... Боже! - Летом у нее всегда
было плохое настроение из-за неизбежного сидения в бензиновом городе.

Побежала, косолапо ставя
толстоватые ноги в растрепанных тапочках (помнится, купил на день рождения, бог
весть в каком году), - накрывать, кормить, жарить, парить. Нет, вначале,
наверное, убирать, смахивать пыль, выпроваживать забредших пауков, настигать
пробегающих тараканов - страсть бабушкиных корней до самого гроба.

Русский кальвинизм.
Ненависть к себе она превратила в целое искусство изводить мужа. Смиренная
покорность, перекованная на звездно-полосатость. Копить деньги на автомобиль;
прячась в туалете, любовно пересчитывать их, и однажды выдать себя в постели
откровением - не его стезя - не потому, что давно не было повода, а потому, что
не желал этого сознательно. Не создавать прецедентов слабости, а лишь
имитировать - для равновесия семейного очага - преднамеренно в силу того, что
жена, кроме как о собаках, аджилити (“Чем больше я наблюдаю мужчин, тем больше
мне нравятся собаки”, - эти ее слова он хорошо помнил. Собачий психоаналитик!)
и о тряпках, ни о чем не говорит. Мужская любовь-терпение. Самодовольно
ухмыляться в темноте после плотского удовлетворения - фига в кармане; и тихо
ненавидеть? Есть от чего устать. С возрастом у нее пропало желание искать
утешение в его ласках.

Вспомнил пьяные со слезой
покаяния Губаря в те редкие моменты, когда он оказывался свободным от тайного
посещения по роду занятий какого-нибудь очередного притона:

- Зачем я женился? Зачем,
скажи?! Как я ее... как я ее!..

Единственный, кто
действительно не боялся Королевы. Страстная любовь еще со школьных лет. Чем все
кончилось?! Две рюмки коньяка делали из него ребенка - удачный момент
признания, за который ты сам не отвечаешь. Его решимости поплакаться хватило
ровно на пять минут, пока она заваривала чай, ибо в ее присутствии он всегда
становился железным Губарем. Юношеская влюбленность не проходит даром. Часть
души его со временем огрубела. Его ремесло - там, не покраснев, сделать
многозначительный акцент, здесь передернуть самую малость или не досказать -
так что оппонент выглядел не совсем умным, - таким он всегда представал перед
всеми, кто видел его на телевизионном экране. Вещать в одну сторону - это ведь
тоже не просто, это делает человека исключением из правил, почти роботом или
богом - пусть даже не без помощи кого-то - бесспорное искусство.

- Ты же был счастлив... -
напомнил Иванов, будто сам знал секрет семейного единодушия. Вот именно, что
был! - отчаявшись понять, он чуть не клюнул носом в тарелку. - Я... я-я-я... от
нее всегда, всегда зависел!

- Завтра, когда ты
проспишься, все переменится, поверь... - произнес он тогда.

Может быть, он сам его
по-дружески обманывал. Такое ощущение, что ты понимаешь немного больше, чем
твой друг, но все равно задаешь глупые советы. Скверное ощущение. Всегда
приятно быть умным - лишь бы у тебя хватило веры и сил для этого. На самом
деле, пожалуй, только один Иванов знал тайну Губаря: Королева - вот, кто стоял
за его широкой спиной, даже когда он так красиво и умно изъяснялся на экране,
даже когда хаживал с большими людьми по тропинкам какой-нибудь госдачи и
схватывался с каким-нибудь крикуном национал-ортодоксом в студии. Он это умел,
может быть, даже иногда любил. Научился. Он не стал гением, но там, где ступал,
порой в воздухе возникали вихри. Это уже значило кое-что, но не стало его
второй натурой, и Королева постепенно слепила из него то, чем он не желал быть,
что стало для него противоестественно, даже последним штрихом - отстраненно
рассуждая о смерти - в конце концов она всего лишь удостоверилась в собственной
почти циничной прозорливости, ставить на нужных людей или делать такими людей.
Иванов знал, что это никогда не спасает от одиночества в пустой квартире.

Насколько помнит, этот
самый халат... царя гороха...

Немой упрек
неспособности... Не лучше ли зарабатывать хлеб мозолями, а не головой. Стало
модным класть свои жалкие гроши под еще более жалкие проценты в банки.

- Подумай, наконец! -
крикнула из кухни.

С годами ей стало изменять
чувство юмора. Литературные болтушки больше не интересовали. Мэторство
прозаиков и высокомерие поэтесс раздражало. Выставки художников казались
чрезмерно нервными и суетливыми. Последние два года - приобщение к чужому
языку, который понимаешь, но не чувствуешь, - сделали его в этой стране чужим и
лишним.

- Все твой вселенский
патриотизм! - Сверкнула глазами. - Нищие никому не нужны. Даже такие, как ты!

“Вай-вай-вай!” - воскликнул
про себя. Судьба всегда выбирает только то, что есть в наличие, шансы обеих
сторон не так уж велики.

Робко и с намеком на
примирение жаловался кухонному косяку, - не удалось, не поняла, метала молнии,
сверкая желтыми коронками. В своих успел поставить новомодный кристалайн –
“корявый зуб поддерживает пломба”. Не терпел железа во рту. “Лучше уже не
будет...” - обреченно решил, глядя на нее. Можно подумать, имела отношение к
его книгам - заблуждение, питающее пророческое начало жен писателей.
Уподобиться надсмотрщику, чтобы создать из него что-то по собственному
усмотрению, упоение мнимыми надеждами, на которые в хорошем расположении духа
сама же отвечала: “Свято место пусто не бывает!..”

- Я знаю, что тебе там
нечего делать, потому что тебе нравится склочничать здесь! - приговорила к
распятию.

“О, господи! - отшатнулся
Иванов, - жизнь, которую я сам для себя выбрал! Завистники всегда найдутся,
будь ты хоть семи пядей во лбу”.

- Если я не ошибаюсь, -
произнесла она нараспев, сверля немигающим взглядом (он скрипел зубами), - тебя
снова провожали...

Отложила на потом -
накопить гнева. Как он мог попасться. Старый стреляный воробей. Вечная борьба:
кто кого. Отрешенно вспомнил: “То, что невыносимо:

когда человек, по своей
охоте нанявшись на службу, притворяется утомленным, - чувствуешь, что это надоедает;

когда у приемыша неприятное
лицо;

против желания дочери,
взять в зятья человека, к которому она равнодушна, печалиться, что не подумали
как следует”*. (*Из “Записок у изголовья” Сэй-сенагон-дан 79.)

Стоило добавить что-нибудь
о прекрасной Саскии. Не влезало из-за обыденности ситуации и пошлого времени.
Обойден, обойден женской хитростью медовоголосой певуньи с пчелиным жалом,
никогда не певшую “песню новобрачной” Ду Фу*. (*Китайский поэт (712-770). (Его
работа в течение двух лет, за которую он не получил ни копейки). Добиться
своего, даже если теперь ему с осторожность аптекаря приходиться взвешивать
каждый шаг и слово. Пустопорожние укоры, надежды, от которых он давно отучился,
даже получив свои премии, на которые новоиспеченное государство сразу наложило
лапу в виде пошлин и налогов, он не стал счастлив; мечты и планы? Выбила из
него всю романтичность и моменты слабости, в которые он способен на какие-то
чувства. Милая, прекрасная хищница. Может быть, поэтому такое ощущение, словно
нечем дышать. Корчит из себя святую невинность. Забыла, все забыла - их любовь.
Затаенная злоба даже в постели, даже во сне... Лично его так и распирает от
тошнотворного превосходства.

- Да вон, вон... - с
презрением тычет пальцем в окно меж жирных листьев сенполий.

Иногда она признавалась,
что запуталась в самой себе. Тягостное безвременье ожидания. Надломленность в
виде бесконечного говорения. Наивные обещания и слезы - до следующего раза.
Стоило ей забыться, как злость выпирала в каждом движении или фразе. Одно время
она служила ему замещением всех тех женщин, в которых он влюблялся и с которыми
у него не выходило. Неизвестно, кто кому сделал одолжение в браке.

“Если бы у меня было две
жизни, вторую прожил бы один с собакой”, - уныло подумал он.

Прядь выбилась из-под
кружев и мило упала на глаза. Профиль с камеи Гонзага. Ничего не меняется. Все,
как и два и три года назад, когда он ее любил, когда она всегда и везде
казалась неподражаемой. Губы, очерченные выпукло и твердо, скривились в
усмешке. Татарские скулы, едва стертые десятком поколений. Большое тело и ноги -
воплощение Рембрандта. “Да, я твердо стою на земле”, - любила заявлять она.
Груди - бидоны с молоком. Бритые подмышки. Соски, нарисованные великим
мастером. Любовь? Привязанность? Возраст, когда еще не все потеряно, но с
осознанием этого факта - печаль сорокалетних. Теперь он признавал свою Аниму,
то, что питало его слабость. Всех его женщин можно перечислить на пальцах одной
руки. Всегда был искренен. Трезвая голова. Размениваться по мелочам - не в его
манере, хотя мысленно приноравливаешься к любой женщине из своего окружения.
Двадцать раз у него была возможность поменять “обстановку”.

- Да посмотри же!..

Эти ее фантазии страшно
раздражали. Если бы мог ответить. Но подошел и выглянул. Действительно, этого
человека он уже видел в конторе господина Ли Цоя. У него всегда была хорошая
память на лица. Лысеющий, больной това... тьфу, ты господи, - господин-без
цилиндра с венчиком жидких волос и воспаленными глазами. Облизывал бутылку пива
на углу. Ну и что? Рядом с ним крутится авансированная личность неопределенного
пола с немытыми волосами. Дальние родственники господина Е.Во.? Работают под
влюбленную пару? Покосился на жену - у страха глаза велики.

Уронил:

- Обычный шизофреник...

- Он к тебе уже приходил… -
копила под занавес, чтобы только уязвить его равнодушие. - Да пойми же!..

Черноротая? С удивлением -
в открытую - взглянул на нее. Курносый профиль, - скрадывающий или
подчеркивающий одно из достоинств - чувственную угловатость впадин, сбегающую к
неподдельному совершенству на лице, - ярким, выписанным губам. Казалось, они
только и вылеплены, чтобы обратить внимание на вторичные половые признаки.
Миниатюрность созданного: ни в плюсах, ни в минусах. Упроченное в надеждах на
нового, как это по-английски, - “петушка” под брючной опекой. “...он заиграл, а
я запела...” “...н-а-а-астоящий полковник!..” Порочные наклонности еще до
порока, до мысли... Женщина, о которой в мужской компании по-кавказски цокают
языком и говорят намеками. Как можно ходить с таким лицом всю жизнь? Почему она
его ненавидит, его терпение?

Фыркнула.

Вспомнил: один из авторов с
параноическими наклонностями (то ли актер, то ли поэт), преследующий уже с
полгода. Тактильные стихотворения? Ах, да: где-то на столе валяется рукопись
(по заявлению) с подделкой под Борхеса. Вначале думал, что автор стилизует, а
на третьем абзаце понял, - действительно, но только, бездарно фальшивя, под
самого себя. Из тех, о которых ехидно злословят редакторы. “...она сомневалась
не в его мужских способностях, а в способностях производителя...”, “он
обезволил ее страстным поцелуем” и еще где-то в середине первой страницы, не
считая жалких нот слюногонного текста, как-то: “племенной вождь”,
многозначительное – “они трахались до самого утра”, стоило добавить – “звонко”,
и “он столкнулся с нею возле сметанного стога сеголетнего сена”. “Он, наверное,
американский шпион, - говорили о нем, - совершенно не знает русского языка”.
Сам когда-то издавал журнал. Как принято, взялся не с того конца - кадров. Поэтессы
склочный народ и некоторые с большим задом. Солипсизм здесь явно не спасал.
Съели живьем. Зачем им талант? Никто не хотел работать. Его эмпатия ни к чему
не приводила - то, что срабатывало в литературе, в реальной жизни не годилось.
Здесь требовалось что-то иное. Нажил кучу врагов, завысив планку. Деньги...
деньги... Начал романтиком, а кончил скептиком-персевератором. Невольный повод
для сравнения. Полудворовый, полубогемный стиль, многословные возлияния с
пьяными откровениями: “Ты меня уважаешь?..” (Все бездарности одинаковы скучны в
своей величественности). Любопытствие, но не любопытство. Застреваешь на
двенадцатой странице - насилуешь или не насилуешь себя. Изобретаешь заумные
объяснения, чтобы мило расшаркаться перед себе подобными. Не умеют, не умеют.
Пишут, как второклассники под диктовку, словно на свете больше ничего другого
не существует. Школа. Все, что отвергается, называют “новой” литературой. Лучше
бы дорогу мостил, больше пользы, а, впрочем, не наше дело. Почему-то вспомнил
сегодняшние слова Филатова: “Огромное количество ничтожеств вопят, что они
есть, что они существуют...”

По телевизору Мэр-Президент
выступал с очередным еженедельным посланием. (Вначале сам со злорадством
наблюдал, как разваливалась Великая страна, лишь бы досадить тем, наверху. В
итоге проиграли, все проиграли.) Источник напряжения между Восточными и
Западными провинциями, сроду друг другу не доверяли, - Армия,
сконцентрированная в Карпатах, - замков не хватало. Колониальные товары. Закон
об алчности - не установили критерий мздоимства, зато назначили очередную
комиссию. Последняя надежда - “портфельные” инвестиции. Мертвому припарка.
Десятилетнее барахтанье во лжи и казнокрадстве. Призывал затянуть пояса... Не
поддаваться влияниям Востока... Быть больше не якобинцами, не бабувистами, а
термидорами... Питаться дарами садов и огородов... Может быть, тоже..? Думает,
что умеет лучше и красивее других..? Сто первый Великий Магистр или новый
санкюлотский Лифшиц, умеющий все красиво и правильно объяснять… В заключении:
оказывается, пропили-таки муляж царь-пушки.

На обед подала кашу и чай.

- Больше ничего нет, -
сказала и поджала губы: “Фефе, какие у тебя холодные ноги”.

Давняя любовь к старым
итальянским фильмам. Сентиментальные песенки пятидесятых и шестидесятых. Тонино
Гуэрра и Феллини. А последнее время - американские фильмы: особенно ей
нравилось, когда Брюс Уиллис с туповатым видом ждал конца фразы партнера и
многозначительно играл губками.

Попыт