Искусство

 

 

 

 

 

 

Николай Милешкин: Добрый день, Наталья! Скажите, в каких группах вы играли до «Гражданской обороны»?

 

Наталья Чумакова: «Начальники партии».

 

Н. М.: Я, кстати, слушал эту группу, и тоже симпатичная, мне понравилась по крайней мере. Единственная, да?

 

Н. Ч.: Не считая каких-то случайных историй, да. 

 

Н. М.: Поправьте меня, если я ошибаюсь. В одном из интервью в тех книжках, которые Коблов сейчас издаёт, Егор Летов говорил, что вы защитили диссертацию по модернизму. Правильно? 

 

Н. Ч.: Нет, не защитила. 

 

Н. М.: Но работали над этим?

 

Н. Ч.: Нет, я только поступила в аспирантуру.

 

Н. М.: То есть модернизмом профессионально вы не занимаетесь?

 

Н. Ч.: Как вы думаете, если я стала играть в «Гражданской обороне», было ли у меня время заниматься модернизмом?
 

Н. М.: Наверное, нет.
 

Н. Ч.: Я писала диплом по «Улиссу» и поступила в аспирантуру, имея в виду эту тему. Но я там уже не училась. 

 

 

 

Н. М.: К юбилею Егора в одном издании была такая заострённая статья, о том, что после того, как Летов познакомился с Натальей Чумаковой, она пресекла все его контакты с «патриотической» общественностью и окружила исключительно либералами. Есть ли в этом хоть какая-то часть правды?

 

Н. Ч.: Меня всегда ужасно умиляют люди, которые имеют мнение, что Егора можно было от чего-то изолировать, куда-то привести, в чём-то на него повлиять. Что он вообще был такой тюфяк. Понимаете? Видели же его? Конечно, такой ведомый, рохля. Пришла Чумакова – ну-ка, чё тут за патриотизм? Я не знаю, зачем это вообще всерьёз обсуждать. Это вообще, считаю, для него оскорбительно. Человек был с таким железным характером, об этом знают буквально все. Да это видно по нему. Но нет, конечно, Чумакова, такой монстр – вылезла и давай бедолагу куда-то тягать. И главное – какие-то либералы. Какие у меня либералы? Кем я его окружила? Хоть одного мне покажите.
 

Н. М.: Я не знаю, я же цитирую статью. Но люди прочтут и…

 

Н. Ч.: Да, люди прочтут. Они много чего прочитывают и мне много задают идиотских вопросов.

 

Н. М.: Было ли у вас вообще несовпадение по политическим вопросам?

 

Н. Ч.: А вам обязательно со мной разговаривать о политике?

 

Н. М.: Нет, если вы не хотите.

 

Н. Ч.: Нет, совершенно не хочу. Меня это бесит, честно говоря. Особенно сейчас, когда его всё время тягают в ту или иную сторону. Человека, который умер семнадцать лет назад! Ребята! Вы что? 

 

Н. М.: Я-то думаю, что это неизбежно, как, например, Александра Сергеевича Пушкина. Кто-то говорит, что он противник самодержавия, потому что он написал оду «Вольность», а другие говорят, что он монархист, имея ввиду его поздние сочинения.

 

Н. Ч.: А мы должны уподобляться этим людям? Нет. 

 

Н. М.: Я говорю, что это просто неизбежно. 

 

Н. Ч.: Но мы-то должны понимать, что это бессмысленный разговор, потому что человек был настолько… непохож. Никогда не был ни с каким стадом, ни с какой конкретной группой. Эта история 90-х – он мнил, что идёт в партию поэтов, а поэты – индивидуальности, одиночки. И главное, сейчас об этом говорить – совсем неприлично, потому что мы вообще не можем предполагать, что могло с ним произойти за семнадцать лет. 

 

Н. М.: «Я всегда буду против» – это было свойственно ему? 

 

Н. Ч.: Это тоже страшное упрощение. Что касается Летова, там всё всегда непросто, и сводить это к «Я всегда буду против» – банальщина. Те, кто пытается его так объяснять – это люди, которые, видимо, сами не могут взглянуть шире таких дихотомий. 

 

Н.М.: Но так получалось, что Летов всегда отталкивался от навязываемой повестки. Откуда это пошло? В советское время, когда навязывалось советское, он был противником всего этого, а когда стала повестка либеральная, он стал говорить нечто противоположное. Отсюда у многих людей буквальное восприятие этой фразы «Я всегда буду против». Он делал это, чтобы противопоставить себя тому, что навязывалось, условно говоря, из телевизора?  

 

Н. Ч.: Мне кажется, телевизор здесь ни при чём, кто его смотрит-то. Летов – человек, который видел больше и шире, чем какие-то рамки. Повестка менялась – конечно, одна мышеловка сменяет другую, это всё для свободного человека совершенно неприемлемо. Идеологически, политически, или художественно, или как угодно ещё – Летов не хотел быть ограниченным. Он не хотел быть ограниченным своим телом, своим сознанием – чем угодно. Рвался всегда за рамки. Это другой разговор. Не против чего-то, потому что это очень глупая позиция – молодёжная, панковская в примитивном понимании. Анархическая, или я не знаю, как сказать. У Егора всё это гораздо интересней и сложней. 

 

Н. М.: Какое-то время назад скончался Владимир Микушевич, очень известный переводчик, поэт, прозаик, философ. Он в достаточно почтенном возрасте, слава Богу, ушёл от нас. Мы его немножко знали. Ситуация была такая, что он вообще понятия не имел, грубо говоря, что сколько стоит в магазинах. Его супруга взяла на себя вообще всё, он только работал – писал, переводил – и никакого касательства к бытовой жизни, к магазинам, ценам, коммунальным платежам не имел вообще. А как это было у вас? 

 

Н. Ч.: А когда Микушевич не был женат – то как? 

 

Н. М.: Когда он не был женат, всем занималась мама. Он женился в 40 с чем-то лет. 

 

Н. Ч.: Понятно, из рук в руки, значит.

 

Н. М.: Из рук в руки, прям буквально. 

 

Н. Ч.: Егор рано уехал от родителей в Москву, скитался по стране, работал на разных работах. Много чего ещё с ним происходило. Например, когда у него была Янка. Можете представить себе, что Янка только ходит в магазин или что-нибудь такое? Он вообще-то был нормальный мальчик, самостоятельный. Знал, что сколько стоит в магазинах.

 

Н. М.: В одном из ваших постов несколько лет назад увидел что-то вроде того, что «ребята, не присылайте мне постеры Цоя и Юрия Хоя, потому что Летов к этим людям никакого касательства не имеет». Передаю примерно.

 

Н. Ч.: Такого не помню. 

 

Сергей Казьмин: Это, наверное, про кладбище? 

 

Н. Ч.: Понятия не имею. 

 

Н. М.: Для вас как будто на одном конце эстетической вселенной находятся, условно говоря, «Гражданская оборона», Леонид Фёдоров, Машнин, а на другом, например, находится группа «Кино». Так?

 

Н. Ч.: Что это за полюса такие?
 

Н. М.: То есть для вас это не так? 

 

Н. Ч.: Нет, с чего вдруг. Чем плоха группа «Кино»? Я не фанат и никогда не была. Ну и что? Это же не означает, что я его противопоставляю, с чего? Вы всё время пытаетесь и меня в какие-то оппозиции загнать. Мы же уже пожили на этом свете и не чёрно-белым видим этот мир.

 

Н. М.: Я задаю вопрос, потому что меня как раз такие оппозиции напрягают.

 

Н. Ч.: Не было никаких оппозиций и раньше. Мне кажется, что вы рассказываете что-то совсем не то, что я когда-то имела в виду. Если вы говорите, это про кладбище, то понятно – с чего бы на кладбище быть постерам Хоя? Да хоть кого другого.

 

Н. М.: Поскольку я достаточно много читаю молодых поэтов, я обратил внимание, что есть два человека, которые в наибольшей степени вызвали волну подражательства во второй половине XX века – это, как ни странно, Бродский и Летов. Огромное количество людей пишут «под Бродского» и ещё больше людей пишут «под Летова». С Бродским получается ещё туда-сюда, потому что там нужно иметь верификационную ловкость хотя бы. А кажущаяся простота поэтики Летова порождает ситуацию, когда люди думают: вот, это же очень просто. И пишут. Но у Летова это получалось великолепно, а у этих людей в большинстве случаев – никак. Сталкивались ли вы со стихами поклонников, которые следуют летовской поэтической традиции?

 

Н. Ч.: Но поэтическая традиция – это же не подражание. Я знаю прекрасных поэтов, которые не отрицают летовского влияния, но оно совершенно не прямое. Да, мне присылают стихи, конечно, в основном, молодые ребята, и иногда это бывает вполне интересно.

 

Н. М.: Можете ли вы назвать несколько имён – последователей, но не подражателей?

 

Н. Ч.: Я не знаю прекрасных поэтов, которые были бы именно летовскими последователями. То есть да, они ощущают какое-то влияние, но ровно так же они ощущают влияние всего этого пласта русской литературы. Сейчас мне вспоминается только Дима Данилов, из очевидного. Он действительно Летова любит. На самом деле их гораздо больше. Очень много рэперов, кстати.

 

Елена Кукина: У меня вопрос о текстах. Можете ли вы рассказать о том, как Егор писал – приходило ли это сразу, работал ли он над текстами?

 

Н. Ч.: Конечно, работал. Я думала, что все знают три тома автографов, которые мы издали.

 

Н. М.: Не все. Я знаю, что такая книга есть, но у нас её нет, к сожалению.

 

 

 

Н. Ч.: Ну можно её посмотреть в интернете. Там есть хотя бы первый том. С массой черновиков. Я и издавала их именно с этой целью, для тех, кому интересна чужая работа над стихом – Егор, например, очень интересовался черновиками других поэтов. Там прямо видно, как человек работал. Если коротко говорить, обычно он ловил какую-то мысль, идею, записывал её, потом вокруг неё всё нарастало и нарастало. Он очень много работал над каждым текстом. Чтобы песня взяла и раз – появилась, – такого вообще не было. В разные годы была разной степени тщательность. Вот, например, черновики 90-х – я не присутствовала при этом, но знаю, что он в основном писал, уходя в лес. Были большие листы, он их сворачивал, совал в карман, у него всегда была ручка, и мелким почерком на этих кусочках он писал. Когда разворачиваешь, то здесь написано сверху, там по-другому, – как свернут лист. Очень-очень много работал. Подбирал слова, очень долго их искал. Если ему было очень нужно найти какой-то эпитет, он прямо перебирал, есть целые столбики эпитетов. Такая серьёзная работа. Изначально посыл – внезапный, осеняющий, а потом уже конкретная работа – абсолютно трезвая, серьёзная. 

 

Н. М.: Говорят, что Бродский писал практически без правок, сразу, всё, что приходило. И в то же время у Пушкина, мы знаем, как раз много вариантов. То есть Летов в этом смысле ближе к Пушкину? 

 

Н. Ч. (смеётся): Может быть, да. Мне кажется, это вообще зависит не от стиля, не от жанра, а исключительно от темперамента. Или ещё – от умения работать сначала в голове. Про Бродского ничего не могу сказать, как он писал, поэтому утверждать не буду – сочинял ли он сначала в голове.

 

Е. К.: В интервью Егор рассказывает, что на записях самых мрачных песен они очень веселились. Связано ли это с каким-то особенным творческим состоянием?

 

Н. Ч.: Просто что Егор, что Кузьма – очень весёлые люди. И более того, они были очень способны смеяться над самими собой. Никогда не было такого, чтобы они относились к своим произведениям со страшной серьёзностью, тряслись над ними. Нет, это всегда было ужасно весело. Частично это даже видно на каких-то съёмках. В то время Анна Волкова, его прежняя жена, Нюрыч, включала иногда камеру, о чём они не знали. Мне кажется, что такого весёлого и смешливого человека, как Егор, я вообще не встречала. Но не все это чувствуют. Не чувствуют, что у него в стихах юмора – просто с горкой. Очень часто люди, привычные к тому, что всё это поётся серьёзно, с надрывом, не считывают других слоёв. В частности, этого веселья. Когда я снимала Кузьму для своего фильма, и это вошло в «Здорово и вечно», он говорит – «Мы постоянно смеялись. Смешно потому что». Прекрасно сказано.

 

Н. М.: Кто-то из музыкальных критиков сказал, что группа «Алиса» периода, когда Кинчев и Задерий были вместе, – это было интересно, потому что Кинчев «давал героя», в то время как Задерий – шута. За счёт этого получалась стереоскопическая картинка. Мне кажется, что в «ГО» Егор «давал героя», а Кузьма – шута, и у них тоже за счёт этого получалась стереоскопическая картинка. 

 

Н. Ч.: Есть какие-то вещи, где они совершенно конкретно делят роли. Например, в альбоме «Коммунизма» «Солдатский сон». Но вы же понимаете, что это вообще не «Гражданская оборона». Это история игровая уже сама по себе, где они изображают каких-то солдат. Между тем как Летов вообще в армии не служил, а у Кузьмы очень серьёзный травматический опыт с этим связан, потому что он как раз очень тяжело служил. Если вы возьмёте именно «обороновские» вещи, то там есть абсолютно клоунские Егоровские и очень надрывные Кузьмы.

 

Н. М.: Вокруг «ГрОб-студии» сгруппировались разные люди, и среди них было много хороших поэтов. Это уникальная ситуация. Потому что помимо Егора, мне кажется, Кузьма – очень хороший поэт. 

 

Н. Ч.: Безусловно. 

 

Н. М.: Недавно я впервые прочитал стихи Манагера (Олега Судакова) – я не знал, что у него есть выпущенные книжки, что он пишет стихи. Мне они понравились. Понятно, Янка Дягилева. И Махно, и «Джон Дабл» Деев, у них тексты тоже интересные (конечно, это не такого уровня люди, как Летов и Янка, но всё же). И Чёрный Лукич – тоже осмысленные тексты, хотя его вряд ли можно назвать большим поэтом. Получается, что вокруг вроде бы музыкального проекта «Гражданская оборона» собираются поэты. Было ли это для Летова нормой, чем-то естественным? Или это просто – случилось? 

 

Н. Ч.: Ну как случилось… Не шли же они по дороге и не забрели на огонёк. Конечно, нет. Просто люди тянутся к такому, хотят общаться. Ещё Неумоев, хоть они и совершенно разошлись потом, но неважно. Дело в том, что Летов же изначально был исключительно поэтом. И конечно, это для него была важнейшая история. Но ещё важно и другое – что он очень «подтягивал» тех, кто рядом с ним. Он был очень начитанный, он всё время всех пичкал этим – тем, что прочитал, посмотрел, услышал. И люди в этой атмосфере очень быстро росли. Зачастую видно – что человек писал до знакомства с Летовым и – уже во время. Мне кажется, он своим примером учил их работать. В том числе со словом. Надо сказать, что он даже в быту очень красиво и заковыристо разговаривал, интересное словотворчество, прекрасный бытовой язык. Нестандартный и очень выразительный. А вообще он человек, который мало внимания уделял быту. Не то чтобы совсем о нём не заботился, но разговоры обычно были о чём-то внеутилитарном, о чём-то занятном. О поисках нового. И люди вместе с ним, естественно, росли. Он был очень зажигательным, и зажигал всех людей со страшной силой. Они сами начинали гореть, и бежать, и делать. Примерно так. 

 

Н. М.: Мне вспоминается Алексей Рыбин, который вместе с Цоем основал «Кино». Потом они разошлись, но Рыбин говорил, что с той поры, как они познакомились с Цоем, и Цой стал сам писать большинство песен (это не сразу случилось), у Рыбина собственное творчество «как отсекло». Он перестал писать песни, вся его энергия пошла на то, чтобы помогать Цою делать его песни. Как вы считаете, как удалось тем людям, которых мы перечислили, не попасть под такое же влияние Егора? 

 

Н. Ч.: Честно говоря, не знаю, что как было у Рыбина и Цоя. 

 

Н. М.: Рыбин, кстати, с тех пор и не пишет.

 

Н. Ч.: Ну может быть, он просто увидел, что в подмётки не годится, да и всё. 

 

Н. М.: То есть, люди рядом с Летовым были более самостоятельны изначально?

 

Н. Ч.: Скорее всего, так. Егору всегда нравились те, кто что-то из себя представляет. У него изначально была идея сотворчества – ему было очень важно, чтобы люди, которые рядом, тоже обязательно что-нибудь делали. Скажем, Манагер совершенно не собирался ничего сочинять, писать. Егора страшно расстраивало, если человек делает только то, что ему говорят, он хотел, чтобы каждый вносил что-то своё. Многих он буквально заставлял. Есть известная история, что Летов потребовал от Кузьмы немедленно сочинить песню, и Кузьма написал песню «Бога нет» – на туалетной бумаге, сидя в туалете. Заперся там. В общем, если человек не поддавался и ничего своего не делал, Егор терял к нему интерес.

 

Н. М.: В то же время, я читал интервью с Кузьмой, и, когда его спросили, как в группе создавались песни, он ответил – «Да как создавались? Как Егор скажет, так и делаем». Это не так было?

 

Н. Ч.: Это тоже такое...

 

Н. М.: Миф?

 

Н. Ч.: Даже вот это «вышибание» из другого человека песни – это всё равно было некое насилие. Кузьма насилия не любил: не пишется – значит, он не желает писать. Если не ошибаюсь, в сборнике «Х** через плечо», есть известное: «Стих читай» – «Да не буду я читать. Я пойду курить». Знаете эту репризу?

 

Н. М.: То есть, так оно и было? 

 

Н. Ч.: Ну да. Но плоды-то приносило до определенного момента. Однако в конце концов Кузьма-таки сбежал. У Кузьмы, к сожалению, очень сильная инерция. Ему без пинков вообще никак. Внешних или своих внутренних. Что он сделал после того, как ушёл? Я считаю, ничего равного тому, что он делал с Егором.

 

Н. М.: Да, согласен.

 

Н. Ч.: К сожалению. Я думаю, что Кузьме всё равно нужен был какой-то партнёр, равный ему по силе таланта, по духу. Летов был да, довольно невыносимый. Я сама с ним работала, и знаю это прекрасно. Очень сложный, очень требовательный. 

 

Е. К.: Он сам говорил, что тоталитарен.

 

Н. Ч.: Да. Он, конечно, очень хотел, чтобы все вокруг что-нибудь сочиняли. Чтобы все вокруг писали книги, рисовали картины, в общем, продолжали раздвигать всевозможные границы его состояний. 

 

Н. М.: Могли бы вы рассказать о двух новых релизах «Выргорода» – «Зачем снятся сны» и «Со скоростью мира»?

 

Н. Ч.: Я уже столько раз рассказывала, я написала об этом в анонсах.

 

Приводим информацию с сайта издательства «Выргород».

 

 

 

«Эта запись считалась мной утерянной. Все, кто ею обладал, умудрились как-то её посеять, и уже не было надежды вновь обрести. И вдруг, как водится, «под матрасом» она неожиданно нашлась. На кассете. В приличном состоянии. Совершенно случайно. Её история в принципе понятна: это демо к альбомам «Долгая счастливая жизнь» и «Реанимация», сделанное для того, чтобы барабанщик Александр Андрюшкин заранее разучил свои партии перед приездом в Омск для записи альбома. На пластинке (понятно, что это хотя и демо, но можно считать и полноценным альбомом, так как он сильно отличается от конечного результата) нет, как вы увидите, большого количества песен, которые потом вошли в «ДСЖ» и «Реанимацию». Всё оттого, что уже после записи этого демо Егор не мог остановиться и нарожал ещё изрядное количество опусов, которое уже пришлось писать под драм-машину отдельным блоком, и стало понятно, что на один альбом всё это богатство не помещается. Так эти треки, и ранние, и поздние, были концептуальным образом поделены на две части. Названия для этой пластинки предлагались самые разные, в том числе совсем дурацкие, но в конце концов я остановилась на простом и ярком: «Со скоростью мира» по имени одной из самых ярких песен из записанных. Также, подняв в архивах первые автографы альбома, вспомнила, что изначально хотели издать его не как «Гражданская оборона», а как «Егор и Опизденевшие». Писали мы это всё вдвоем, собственно, Егор пел и играл, а я занималась техникой, причём в тот момент это была ещё сложная и дебильная портостудия, без ужаса не вспомнишь. Всё остальное прочтёте в выходных данных. Оформление от наших друзей, коллаж в стиле альбома и сделанный буквально при его прослушивании. Дико радуюсь, что удалось всё это найти и выпустить, особенно сейчас, прямо к 60-летию Егора.
 

 

 

«Зачем снятся сны?» — «Затем!»
 

Это демо никогда никуда не терялось, всегда было под рукой. Просто ждало своего часа. В прошлом году, когда на кассете нашлось демо двух предыдущих альбомов, мне стало понятно, что пришло время выпустить и то, и другое, но получилось так, что затянули и второе выходит только теперь. Мы с Егором записали его с той же целью, что и предыдущее — для барабанщика, на этот раз Паши Перетолчина, который должен был послушать, сочинить партии ударных и приехать в Омск на запись. Так и случилось впоследствии. Кроме того, и нашему гитаристу Саше Чеснакову было удобнее под него придумывать и разучивать гитарные соло.
У Егора изначально был план впоследствии издать это демо отдельным диском, причем именно как «Егор и Опизденевшие», но при его жизни мы не успели. Так что спустя почти 20 лет вы его услышите. Я хотела, чтобы у него было достойное оформление, и художник Сергей Сыров (человек, благодаря которому выходят, например, «Посевы» — он делал оцифровки) с некоторой моей помощью, используя всевозможные источники — вырезки из журналов и книг, наши с Егором фото, а главное, детские рисунки Егора из школьных альбомов — всякие цветы и кактусы, сотворил три новых коллажа в смешанной технике, все на тему старозаветного ковчега.
Лично для меня альбомы «Долгая счастливая жизнь», «Реанимация» и особенно «Зачем снятся сны» значат очень много. И выход их демо придает этой истории некую полноту и законченность.
 

 

Н. М.: На презентации этих двух дисков вы говорили о том, что каждый день приходится слушать кавера на «Гражданскую оборону».

 

Н. Ч.: Почти.

 

Н. М: И что по большей части это не очень интересно. А как бы вы определили хороший кавер?

 

Н. Ч.: Это когда ты включаешь и ожидаешь одного, а там что-то совершенно неожиданное. Например, страшный спид-метал. Это бывает любопытно и смешно. Я особенно люблю, когда смешно. 

 

Н. М.: Часто ли вам приходят именно такие кавера и можете ли вы назвать одну-две группы.

 

Н.Ч.: Нет, не хочу никого обижать, кого-то назовешь – другие расстроятся, что забыли их.

 

Е. К.: Вы сказали, что Летов был киноманом. Расскажите, что он любил, как он смотрел? Какое направление, каких режиссёров? 

 

Н. Ч.: Об этом он сам прекрасно рассказывает, перечисляет пару десятков имён. Всё авторское кино, за какими-то исключениями. Это очень банально – все хорошие режиссёры. Он смотрел очень много, постоянно штудировал новинки. Как только что-то появлялось, он всё это заказывал, смотрел. Почему заказывал? Потому что в то время интернета у нас толком не было –был dial-up, который, если вы помните, подключался к телефонной линии, и потом в час по чайной ложке. Письма получать нормально, а что-нибудь скачать – совершенно нереально. Поэтому если у людей на работе в Москве был нормальный интернет, они скачивали, присылали нам. Или мы ехали в Москву, там записывали. До этого Егор на Горбушке все это писал. У него были любимые и советские режиссёры, вроде Хуциева, условно говоря, или Параджанова. В общем, легче сказать, кого он не смотрел – не смотрел плохих. На своём сайте Егор ответил на подобный вопрос:

Я не сторонник «гаражного» кино типа «Догмы». Я уважаю этот принцип, но мне он не нравится и не подходит. Для меня глобальные ориентиры — Кобаяси, Брессон, Ангелопулос, КИТАНО, Тарковский, Земан, Херцог, Стеллинг, Муратова, Джармуш, ПАРАДЖАНОВ, Антониони, БЕРГМАН, НОРШТЕЙН и многие, и многие.

 

 

 

 

 

 

 

 

Любимый мультфильм - «Сказка Сказок».

(Источник: https://www.gr-oborona.ru/pub/offline/)

Н. М.: В интервью Егор говорил, что он с коллегами очень хотел бы снимать кино, и только отсутствие денег не даёт ему этой возможности. Этот процесс не начинался? Не осталось ли каких-нибудь съёмок?

 

Н. Ч.: Конечно, нет. Уж если начинать, то начинать. Он же умер тогда, когда ещё не было этого прорыва, как сейчас – мы понимаем, что можно вообще взять смартфон и снимать на него в одиночку. Тогда этого ещё не было и в помине. Когда я делала своё кино, было уже понятно, что даже дилетант, если у него есть какая-то мысль, может снимать, потому что техника позволяет. А тогда был только сложный кинопроцесс, который требует огромных затрат, огромной съёмочной группы.

 

 

Н. М.: С одной стороны, Егор Летов играл определённую музыку, которую мы все знаем, с другой стороны, он часто говорил, что любит, например, Эдиту Пьеху, или, например, группу «Любэ» – то, что мне понять сложно. Это связано, на ваш взгляд, с какими-то ностальгическими вещами?

 

Н. Ч.: А чем Эдита Пьеха Вам не угодила? 

 

Н. М.: Нормальная эстрада, но… 

 

Н. Ч.: Дело в том, что у вас просто стоит барьер, которого у Егора не было. Он и меня научил этому – не комплексовать насчет каких-то «неправильных» пристрастий. Он в этой советской попсе слышал что-то совершенно свое, в его мире это, ну, где-то… как объяснить, вроде бабочек, которых он в детстве собирал. Мне раньше всегда казалось, что очень стыдно любить всё это советское, и я боялась признаться, что мне что-то могло понравиться. Он полностью снял у меня этот комплекс. Потому что, если вещь сделана хорошо, то это хорошая вещь. И неважно, при какой идеологии песня написана, это совершенно не играет никакой роли. А что касается «Любэ» – она же не была изначально сугубо «патриотической», воспевающей эти ценности группой. Они начинали с…

 

Н. М.: «Атас!»

 

Н. Ч.: «Атас!», какие-то смешные вещи, «Трамвай пятёрочка», хорошо сделанные на советской основе хиты. Кстати, сам Расторгуев, по-моему, изначально играл в какой-то рок-группе, пока Матвиенко его не подхватил. А Матвиенко, безусловно, очень талантливый композитор, который чувствует эти вещи. Я тоже выросла в этом – мы слушали, предположим, «Оборону», а все вокруг слушали «Ласковый май». И мы такие все… Такой снобизм на самом деле абсолютно никого не красит. Детские дела. Это глупо, потому что попса изначально сделана для другого – и в этой области можно быть очень талантливым. Попсовые ходы, которые «ложатся на уши» – это тоже нужно уметь. Всё на самом деле идёт в копилку человека – он, откинув лишнее, отовсюду может брать то, что ему надо.  

 

Н. М.: У Егора-то как раз и мелодический талант прекрасный, это потрясающе. К слову, по поводу «Ласкового мая». Мы росли чуть позже, у нас в школе были «металлисты» и «депешисты». 

 

Н. Ч.: Что-то такое, да.
 

Н. М.: «Депешисты» – те, кто слушали Depeche Mode. А я был «металлистом», и «депешистов» презирал. Но когда вырос, понял, что heavy metal не могу слушать, там всё очень однообразно, а Depeche Mode-то – хорошая группа. 

 

Н. Ч.:  В том-то и дело.  Юношеское максималистское разделение музыки – это ужасно на самом деле. Все проходят через эту школу – презирать тех, кого считают глупее, пошлее.

Н. М.: Многие говорят, что воздействие песен Егора Летова – депрессивное, негативное…

 

Н. Ч.: Это совершенно не так. Мне много людей писали о том, что песни Летова их спасли. Один парень в армии слушал кассету – помогло выжить, другой болел – и песни Летова его вытащили. Мне, наверное, надо было собирать такие истории, их много. Крайне духоподъемная вещь.

Другое дело, что есть откровенно сумасшедшие. И если человек склонен к самоликвидации, то его не только Летов, но и Эдита Пьеха на это сподвигнет.

 

Н. М.: Чего нам ждать в ближайшем будущем, готовится ли какая-нибудь книжная продукция? 

 

Н. Ч.: У меня остались несколько тетрадей ранних стихов Егора, начиная с 82-го года. Без черновиков.

 

Н. М.: Они вообще не опубликованы или их часть вошла в какие-то другие книги? 

 

Н. Ч.: Нет. Просто иногда я выкладывала одно-два в соцсетях. Но в целом нет, нигде.

 

Н. М.: Будем ждать. 

 

Н. Ч.: Они такие прелестные… Наивные, максималистские. Всё как надо. Видно, как он потом прогрессировал. Заметно, что в тот период был под влиянием Джима Моррисона. Но попадать под влияние – не зазорно.

 

Н. М.: А можно ли будет сделать презентацию у нас в арт-проекте «Бегемот Внутри»?

 

Н. Ч.: Конечно, можно. Когда книга выйдет, я ещё не знаю. Там очень много работы. Мы делаем не обычной книжкой, а факсимиле. Так же, как мы выпускали «Автографы».

 

Н. М.: Это что касается книжной продукции. А готовится ли что-то из музыки? 

 

Н. Ч.: Постоянно. У меня, как обычно, сразу несколько вещей готовится, у разных издателей.  Есть ещё записи ранней «Обороны» – в продолжение «Посевов». В общем, ранняя тема до сих пор не закончена. Ещё кино готовится, и книжка, и что-то ещё… Вообще последние почти два десятка лет я занимаюсь только архивом Летова. При этом лежит неразобранным архив отца (Юрий Николаевич Чумаков (1922 – 2015) – литературовед, известный пушкинист. – Прим ред.). Но времени больше почти ни на что не хватает.

 

Н. М.: Диски «Посева», которые уже вышли, конечно, производят впечатление, хотя бы потому, что там есть песни, которых до этого никто не знал. Будет ли ещё такое – то, чего никто не знает? 

 

Н. Ч.: Да нет, всё. Последний диск – «Письма в далёкий город Омск», одну песню я уже выкладывала в интернет, а ещё три пока нет. Мы не смогли эти четыре песни никуда пристроить – в другие диски, поэтому он будет бонусом к боксу, который мы собираемся сделать для всех «Посевов». «Посевы» – это параллельная история тем стихам, которые мы собираемся выпустить.

 Н. М.: Вас не упрекали в том, что вы издаёте альбомы «Посева», а Егор бы этого не хотел?  

 

Н. Ч.: Конечно, упрекали. Аргумент такой: он это никому не показывал, значит, он не хотел. Но, во-первых, он никогда конкретно не говорил – что никогда этому не быть. Во-вторых, если бы он реально не хотел, он бы их уничтожил. Первых четырёх «Посевов» нет вообще. А эти – лежали стопочкой.

 

Н. М.: Учитывая тогдашнюю дороговизну плёнки… 

 

Н. Ч.: Именно. Егор затирал всё, что не годилось. А эти были в полном порядке. Кроме одной плёнки, которая совсем посыпалась. Сергей Сыров – художник и он же оцифровщик, замучился полностью, оцифровал как-то, но больше её уже проигрывать нельзя. Вообще, если человек не сказал прямо, «не буду никогда публиковать», а выразился как-то вроде «может быть, когда-нибудь, для особых любителей», то нельзя, чтобы это погибло. И даже если сказал – мы все в курсе истории с Кафкой. 

 

Н. М.: Вы сказали, что готовится ещё и кино, можете ли о нём рассказать? 

 

Н. Ч.: Когда мы закончили «Здорово и вечно», я сразу же сказала, что будет продолжение. Оно у нас сильно застопорилось по разным причинам. То все заняты, то все вдруг исчезли куда-то, оказались в других странах. Но хуже кино не станет от этого, мы же никуда не торопимся.