Поэзия

 

 

 

Памяти Александра Гольдштейна 

                                                                     

Ты уехал в любимое чтиво.  
Я сижу в том же самом кафе,  
где твоя зарубежная ксива  
заказала аутодафе.  
За порогом букеты акаций  
затевают большую игру,  
и походы отеческих граций  
суетятся на внешнем пиру.  
Я поверил в твою невозможность  
и губами потрогал чеку,  
позабыв про свою осторожность  
и про опыт на этом веку.  
Благо, гений, ты всё понимаешь  
там и здесь, здесь и там. Кутерьма.  
Ты и внемлешь, и всё принимаешь  
и сочувствуешь тоже сполна.  
Созываю воздушное вече,  
утоляю последний искус:  
Как ты там, дорогой человече?..  
Я ответа и жду, и боюсь. 

 

 

 

   Письмо к учёному другу 

 

Я шлю тебе по почте ничего. 
Ты можешь или поступить иначе, 

или вообще никак, и оттого 

никто не упомянет о задаче. 

 

Мы столько лет втирали в потолок 

всё, что узнали в этом поднебесье, 

что поняли давно всё про урок, 

которым управляет сила бесья. 

 

Тот сказ не нов. Он в Слове Новом есть 

на тщательно написанной странице, 

где можно, не заметитив эту весть, 

взять и добавить между слов корицу. 

 

Занятны смыслы, и длинны года, 

длиннее лишь побеги при забеге, 

и никогда, – а может, и всегда, – 

скрипят все оси у одной телеги. 

 

Впадает кто-то в невозможный раж 

или наоборот – в благие сети, 

и то не историческая блажь, 

а суть довольных жизнью междометий. 

 

Стой, где стоишь, сиди, где отсидел, 

и на меня смотри в упор упрямо, 

хотя сейчас я не в границах дел 

твоих, а там, где есть складная яма, 

 

хотя её, скорее, здесь и нет, – 

всё прояснится в разностях сомнений 

на тему, как, зачем устроен свет 

и в силу чьих велеречивых мнений.  

 

Мы там, где и положено нам быть, – 

по крайней мере, кто-то так считает, 

поскольку знает смысл слова “жить”,  

как и всё то, что, может быть, не знает.  

 

Отсюда симулякр любимый мой 

расправил крылья и взлетел повзводно 

не за границу, но и не домой, – 

решительно, свободно, благородно.  

 

Не уходи. Да ты и не уйдёшь, 
коль даже если очень попрошу я, 

и не уймётся правда через ложь   

втихую, подчистую, напрямую. 

 

И на меня запроса в базе нет, 
как мне и на тебя в прозрачной строчке, 

поскольку свет, помноженный на свет 

весь исчезает в безразмерной точке. 

 

Потом идут теории и струн, 
и множества стандартов всей природы, 

и при, и без наличия всех Лун 

и всех зависимостей от погоды. 

 

Стучат!.. За мною, кажется, пришли... 

Но нет, ошиблись дверью или мыслью 

от тёмной и до светлой той зари, 

где памяти игольчато зависли. 

 

В последней из последних череде 

видна пружинка яркого накала, 

которого нам здесь или везде 
как раз в объёме и не доставало. 

 

Шучу! Поскольку благостный шутник 

шутить и любит, и подчас умеет, 
фраппируя при этом всякий миг, 

в котором долгосрочно тихо млеет. 

 

Имеющий отраду в зеркалах 

блажен и свят. Легко ему на свете. 

Не говори об этом на глазах  

моих или в моём некабинете. 

 

Здесь – солнышко встаёт и пахнет роз 

большая парфюмерная закваска, 

и лес вдыхает запахи мимоз, 

и ароматы предвещает маска, 

 

но и никак нельзя без соловьёв 

из эталонных всех стихотворений, 

стрекоз и вместе с ними муравьёв, 
плюющих на бутоны наших мнений. 

 

Всё. Некуда идти. Включаю свет 

(или на самом деле выключаю), 

так как меня здесь не было и нет, 

и писем я своих так не кончаю. 

 

 

 

         Двойной диагноз 

 

Преувеличенья одичалые                     

мечутся в рядах с неодичавшими, 

фиолетовые или алые, 

на себя внутри себя восставшие. 

 

Множатся круги и разновольности, 

будто все впервые на поверхности, 

общей для приматов многоствольности      

при её фатальной неизбежности. 

 

Новый ряд – и новая посудина 

с головой, рождённого в недавности 

в небольшой деревне Позабудино, – 

в самом центре резвости и самости. 

 

Быстр, как миг, и спел, как продуктивности 

вместе с мировой многомоментностью 
межконтинентальной креативности 

и её насыщенной валентности. 

 

Тон присутствий сплавлен весь единственно 

с тем, что более и не сплавляется, 

потому что вовсе не таинственно                                       

и не мудрено. Как полагается. 

 

Ищет кровь подходы к завершению 

клеточно-возвратного видения, 

чтобы совершилось прекращение 

и не только кровообращения.  

 

В деле – никаких необъективностей, 

в смысле продолжения субъектностей 

в стороне от всяких креативностей 

и минуя жизненность объектностей. 

 

Чидиок Тичборн давно освоился 

в молодой и памятной дозорности, 

в коей волен был, потом взневолился, 

по большой в себе неосторожности. 

 

Гибнущее всё горит живительным 

светом до последнего участия 

в стоматологически дробительном 

веке расщеплённого злосчастия 

 

и с двойным диагнозом ответствия 

всем вопросам всеисчезновения 

в эре сверххолодного приветствия 

без какого-либо продолжения.   

 

 

 

               Трезвые дни 

 

Трезвые дни, неизбежны обратным,  

тихо летают и громко молчат 

на перекрёстке своём вероятном, 

где их и редок, и благостен ряд. 

 

Даже созвездия не помогают 

им, полагая, что “всё ничего” 

там, где они полонезы играют 

или же думают: “Что же с того?”. 

 

Где-то спиртовки, а где-то кострище, 
где-то обвалы, а где-то завал, – 

и состояний таких ровно тыща, 
даже и если никто не считал. 

 

Белое к белому, красное с красным, – 

две неизвестности против одной 

на запасном, а потом на запáсном, 

но не пути, а свиданье с тобой, 

 

с тем, кто всё знает, но не извещает, 

ибо умнее, чем разность путей, 

где кто-то ползает, кто-то летает, 
кто-то весь свой, а не кто-то – ничей. 

 

Вот и внимай, если к вечеру сможешь, 

скажем, сейчас или позавчера 

и до тех пор, пока сам не створожишь 

то, где живёт непростая пора. 

 

Ну, а простой она быть и не может, – 

вмиг остановится вся навсегда, 

а неизвестность возьмёт и створожит 

всё, что подскажет живая вода 

 

и не о чём, и о каждом, конечно, 
ибо иначе всё невпроворот, 

пусть хоть сердечно, а пусть бессердечно, – 

кто как захочет, тот так и поймёт. 

 

Ясные дни. Одинокая пара. 

Тысячи толп, и миллион трубачей. 

Вечные – только Живаго и Лара, 

пусть хоть во сне моём в списках ночей. 

 

 

 

              Внутри чернил 

 

Бросатель пошлый. Сдвоенный талант.      

Клятвопреступник от начала века. 

Не гонщик, не купец, не дуэлянт, 

не помесь человека 

 

с портретами нездешних ангелов, 

на несгораемом аэростате 

вдали от видов молчаливых слов 

в отстоянной палате, 

 

в которой сочленяются миры 

большой в себе и в нас литературы, 

где пролезают внутрь большой дыры 

двойные партируры. 

 

Привет наехал на чужой навет, 
потом взглянул на всё и рассмеялся,  

и выключил большой обратный свет, 

в котором состоялся 

 

и в этом веке, и в других веках 

зелёного, как вечный сад, подъёма, 

и записал на многих языках: 

«Здесь дома я, но здесь я и не дома!». 

 

Все разъяснения – на озере Лох-Несс, 

туристами любимом, 

где перезрел такой же точно бес 

в краю недостижимом 

 

для ласточек и быстрых сизарей, 

полётами любимых, 

на протяжениях без протяжений дней, 

кормимых и томимых 

 

двулестной самостью истерзанного дня 

при пухлости изношенного права, 

в котором есть огня и нет огня, 

и есть отрава там, где нет отравы. 

 

Не спутаем ни первый со вторым, 

ни третий план с четвёртым наудачу, 

когда на том размеренно стоим,    

в неназванной не телепередаче.  

 

Всё улеглось в шестнадцатом ряду, 

четвёртом слева и чуть ниже жижи, 
осмеянной свободным какаду 

в Париже или не совсем в Париже, 
 

а в городе Мордовске, у палат 

Восьмого Изначального Созыва, 

где тени по сегодня говорят: 

«Дай бог хотя бы быть немного живу». 

 

Но в том и ход, тишайший из ходов, 

на очень утрамбованной бумаге, 

когда хватает – и не только слов – 

внутри чернил, настоянных на браге. 

 

 

 

                      Летящие знаки 

 

Полусвет с односветом поладили на повороте, 

помогая колёсам и их перьевым седокам, 

замечая летящие знаки в прозрачном полёте, 
недоступном сбывающимся на ветру чудесам. 

 

На стекле лобовом мимолётные тени мелькают, 
и несутся назад очертания лиственных лип, 

а потом далеко позади исчезают и тают, 

невзирая на смех и отчётливо слышимый всхлип. 

 

Всё как будто молчит, но читать можно даже молчанье, 
если есть микрошифр и невидимый аистам код, 
за которым скрывается истинное содержанье 

песни-лозунга бодрого времени – «Время, вперёд!». 

 

Как-то так на четвёртом ударе всего метронома 

всё воспринял и всё заиграл для себя ксилофон  

при одном приближении внутренне личного дома, 
незаметно скрывающего, что он временный дом. 

 

С близлежащей арены невидимый смотрит насмешник 

на картину весёлую всей даровой кутерьмы, 
и ему помогает в процессе безмолвный безгрешник 

из оставшейся в старом лесу прошлогодней зимы.  

 

Воздух сыт, как сыта до сих пор добродушная сдача 

при покупке, неведомой мысленно даже и ей, 

ничего для любого читающего и не знача, 

как и ворох больших и просроченно значимых дней. 

 

Вся серьёзность ушла и оставила мелкие капли 

на большом передке и на малом при взгляде задке, 

и не только у малой, совсем новорожденной цапли, 

но и у гимназиста с кокардной фуражкой в руке. 

 

В гласных звуках есть столько же, сколько в обычных согласных 

смысла, верного всем и во всём для себя бытия 

на пороге всего неизбежного в мире прекрасных 

«мы» и «вы», «их», «они», «ими», «им» и в конце самом – «я». 

 

 

 

        Правила поведения 

 

Бери, что хочешь, но немного, 

чтоб вещи не могли сказать, 

что лёгкою была дорога 

и всё не надо объяснять,   

 

и думай обо всём, что хочешь, 

когда вещаешь и молчишь, 
или умышленно лопочешь 

во сне, или когда кричишь, 

 

люби, что хочешь, но с разбором, 

когда хоть что-то есть в горсти 

с энергетическим задором, – 
а больше не приобрести. 

 

Лети туда, куда летится, 

чтоб скорость вольно ощутить 

и чтоб без страха очутиться 

там, где неплохо бы пожить. 

 

Клади и ровно, и без встряски, 

особенно если родной, 

и проверяй сам все подвязки 

с прогулки по пути домой. 

 

Читай немногое помногу, 

отметки делая в пути, 

перечитал – и слава богу: 

прочесть – не поле перейти. 

 

У звёзд возьми без упрощений  

координаты на века, – 

свои и их, – для упражнений 

нейронно-мозговых слегка, 

 

и принимай без оговорок 

всё, что не можешь не принять, 
чтобы в конце не вышел морок 

с присловием: «Ни дать, ни взять». 

 

Учти, что всё – и незабвенно, 

и так забвенно иногда,  

что вдруг взорвётся непременно 

через три года или два, 

 

но ты не дрейфь могучим дрейфом,  

всё будет так или не так 

и с сейфом, и совсем без сейфа, 

хотя и если не дурак. 

 

Не обращай ничьих вниманий 

на слог свой и не одаряй                                                      

своим вниманием посланий, 

превозносящих даже рай. 

 

И критиков критичной мерой 

своей стремглавно избегай, – 

многополярность пущей мерой 

и так зияет через край. 

 

Будь непосредственен и волен 

в течениях больших времён 

и исключительно доволен 

всем, чем бесплатно одарён. 

 

И никогда не зарывайся  

со смыслом или даже без  

него, и постарайся  

познать занятность антитез.    

 

И не грусти, всегда успеешь 

с причиной или без неё, 

когда её ещё взлелеешь  

во упование своё. 

 

Всё остальное в главах: пятой, 

шестой, десятой, сто второй 

а также где-то в сто девятой, 

что сразу после сто восьмой.