Поэзия

 

 

 

 

 

мы никому здесь не нужны.
в пустых кварталах стынет вечер,
и тени падают на плечи
из абсолютной тишины.
 

трамвай уходит в темноту,
скулят уставшие колёса.
дымок дешёвой папиросы
седеет, тая на лету.
 

прохожий мимо промелькнёт,
лицо запрятав городское.
один наедине с тоскою,
а мир и бровью не ведёт.

 

 

 

 

я
трону
неба затылок.
оно —
промерзшее,
как гранит.
из сотен
моих
недопитых бутылок
тоска
тишину
в зазеркалье цедит.

вы думали:
площадь,
трибуна
и марши?
а я —
просто выпотрошен
и пуст.
смотрите,
как мир
становится старше
от этих
моих
перекошенных уст.

и некого
в комнате
этой
касаться,
когда
в темноте
замерзает всё.
я мог бы,
наверное,
тоже сдаться...
но небо
готово
во мне
разрастаться.

 

 

 

 

 

занавесят окно простынёй,
выключатель нащупает мгла.
пахнет мокрой остывшей землёй
от угла до другого угла.
 

вещи те же. у самых дверей
лишь ботинки застыли впотьмах.
человек — среди скомканных дней —
исчезает, как пыль на часах.
 

мы учились, считали рубли,
набивали карманы умом,
а в итоге — у края земли —
всё равно оставляем свой дом.
 

и неважно, насколько кто горд,
если время сливает баланс:
на один тишины натюрморт
станет больше на свете и в нас.

 

 

 

 

небо стянуто холстиной,
осыпается ветла.
всё, что было сердцевиной,
эта осень занесла.
 

врос в крапиву по стропила
отчий дом в саду моём.
прежних дней шальную силу
засыпает всё песком.
 

год за годом, суетами,
крошит время города.
повзрослели дураками —
так и сгинем без следа.

 

 

 

 

на бескрайних дорогах, где крошится день,
мы проходим, как тени, в пыли.
отживает своё мимолётный наш след
на остывшем обрубке земли.
 

сколько нас промелькнуло в разорванный век,
не оставив ни слов, ни имён?
может, так же и я, позабыв свой ночлег,
улечу в бесконечность времён?
 

и неважно, какая грядёт впереди
неизбежная, горькая мгла,
если сердце успело забиться в груди —
значит, время сожжёт нас дотла.
 

если каждый из нас — как песчинка на дне,
в этой тёмной, недвижной глуши,
то зачем мы тоскуем в такой тишине
о бессмертии хрупкой души?

 

 

 

 

в сухом чаду, на самой кромке лета,
полынный зной ложится на холмы.
вся степь насквозь полуденным согрета,
и в этой белизне застыли мы.
 

тебе шестнадцать. в этом душном лете
ты — как цветок, умытый свежим днем.
и нет чистейшей радости на свете,
чем та тропа, по коей мы идем.
 

мы разлучимся. коротко и немо
ворвется гул под этот небосвод,
когда железо выжженного неба
над нами совершит свой разворот.

 

 

 

 

я думал, мне еще шестнадцать,
что полон мой мальчишеский запас,
что можно петь, любить и ошибаться,
и увяданья не настанет час.
 

я думал жить, взрослея, интересней,
но двадцать два — как выстрел между глаз.
и потекли года один другого пресней,
и прежний свет в душе моей угас.

 

 

 

 

ты положи на руку жизнь родных,
как нежный шёлк, как бьющийся под кожей
тяжёлый пульс. и среди дней пустых
почувствуй: нету этих уз дороже.
 

мы часто тратим этот хрупкий дар
на суету, бессмысленные споры,
пока вдали космический удар
сметает наши призрачные горы.
 

будь с теми, кто так дорог и живёт
среди ветров и жизненных сражений,
пока судьба не выставила счёт
за каждый час упущенных мгновений.

 

 

 

 

 

достану сигарету из кармана,
чиркну дешёвой спичкой в темноте.
вползает ночь из серого тумана,
и фонари горят не те, не те.
 

куда идти, когда остыли скверы —
здесь город просто выстужен дотла.
нет ни любви, ни юношеской веры,
а лишь полоска серого тепла.
 

и мокрый снег падёт на мостовую,
как лёгкий след растраченных годов.
я эту ночь холодную, такую
готов принять без жалоб и без слов.
 

шагну во тьму, где над глухим каналом
пролёты мёртвых сходятся мостов.
век пахнет старым порванным журналом
и ржавчиной железных номеров.
 

чужой рассвет окрасит эти стены,
когда бычок погаснет в кулаке.
и я уйду со здешней мизансцены
с тяжёлым, липким пеплом на руке.

 

 

 

 

спит человек в больнице N,
остыл во сне сырой стакан.
среди глухих и белых стен,
где время лечит старый шрам.
 

один, босой, на дряхлой сетке,
он ловит капельницы стук,
пока качаются на ветке
вороны, выстроившись в круг.
 

пальто дырявое в углу,
свидетель улиц и подвалов,
лежит как тряпка на полу,
где жизнь тепло свое скрывала.
 

сестра посмотрит свысока,
сменив холодную повязку.
но эта слабая рука
хранит утерянную сказку.
 

он помнил имя и рассветы,
и радость мамы, смех отца,
и свет родимого крыльца,
и все забытые ответы.

 

 

 

 

мелькнет укутанный трамвай
на стыке улиц за углом.
и ты шепнешь мне: «не скучай», —
махнув распятым рукавом.
 

растает блеклый силуэт
в сырой и зябкой полутьме.
и прожитых безумно лет
уже не высказать зиме.
 

я побреду в холодный дом,
где пахнет газом и тоской,
где за засаленным столом
царит привычный мне покой.
 

закурит вечер у окна,
нагар от спички уроня.
и эта истина одна —
теперь осталась у меня.

 

 

 

 

стирает ручку время на ладони,
где кто-то номер в спешке записал.
и фонари в холодном батальоне
кончают свой бесцельный карнавал.
 

размыты цифры, черновик потерян,
с ладони смыты проливным дождем.
и тот, кто был когда-то нам доверен,
уходит в ночь, которую не ждём.
 

забудутся и лица, и причалы,
сотрётся память, как случайный штрих.
и жизнь начнётся заново, сначала,
но только без свидетелей живых.