«Шахматы»
Станислав Лаук-Дубицкий (30/03/2026)
ПОЭМА
Меж полей, засеянных смертью
И сети вьюг
Город стоит на дне, на самом краю,
Улицы вкруг, еще и еще, до мишени...
На его окраине, на разрушения грани
Покоится дом, под пеплом пустых облаков,
Без поддержки, окольцованной пешкой
Меж пулеметных гнезд и забитых «глазниц»,
Меж борозд на снегу от гусениц
Ржавых и мертвых яиц
Расколотых бомб, в сетях катакомб
И в эхе воронок…
Голос его — это крик от «похоронок»
В горла петле!
Перед домом этим, на белой земле
Дети не чертят цветы и «Классы»...
От эха коллапса и лязга обломков
Дом негромко вздыхает,
в трещинах и в дыму,
В дырах фрамуг, меж развалин...
В его подвале живой едва ли,
Пожилой клоун без страсти и жажды шоу,
Чей разум ушел однажды
И навсегда!
Над ним же лампа, то ли желта, то ли седа,
Качается будто светило в пыли облаков,
Как маятник из гипноза меж кулаков,
Как тлеющий якорь, что не отчалил
От берегов греха и отчаяния в чудный сад…
за чертой.
Клоун сидит без веры людской
Перед черно-белой доской на шатком столе,
Рок не одолев, себя заперев тут,
Положив ключ от тех пут, за доской в углу,
Застыв подобно ворону-пугалу на могиле...
Ему не помогли или не захотели помочь...
Ни день и ни ночь, ни стороны света,
ни грани тьмы!
Слезами умыв лицо, он жаждет обыграть
В лохмотьях старое тело, что как земля с пеплом теплом
Оскудело, обыграть заговоренную доску
Во лжи отголосках, само время,
любовь и смерть,
Все жизни вехи, обыграть в смехе!
Перед ним проносятся призраки прошлого
Тенями от лампы, все искаженно отражая,
Стул напротив скрипит, дрожа!
Он видит, как мрак, сгущаясь
Рождает малыша, а затем юное тело
В бело-голубом сарафане,
кровь в ране на груди,
Среди прожженных дыр струится, мчится,
В мир, убитый ранее, в мир его сознания!
Перед ним предстает его юная дочерь,
Её плечо в клочья порвано, сорваны косы,
Смотрит она косо на него.
Шепчет ему одному преданно, и он забывает,
Что было предано тело её земле
пять лет… тому назад,
Когда небо предало рай и ад!
Но здесь она жива, она говорит –
Дочь:
«Папа, папа, папа!
Я так хочу быть с тобой эти дни.
Молю, объясни, во что ты играешь?»
Мастер смеха:
«Дорогая моя, Матрёна!
Это – шахматы, блажь Махараджи,
мираж падший захвата трона,
где все хороши средства!
Это игра моего детства, где нет вреда!
Здесь в два ряда стоят люди и звери,
Ждут первой потери перед самым
Гибели краем! Давай сыграем!»
Дочь:
«Я играю плохо!
Я такая дурёха, папа, научи»
Мастер смеха:
«Родная, все просто!
Доска – дикий остров,
Двигай фигуры по клеткам цвета ночи
И белокурым, не как по помосту
Кукол, а только вперед,
одну штуку за ход!
Но при встрече с врагом, не говори
О том, о сём и «Добрый вечер!»,
А как людоед узкоплечий с афиши
Подойди поближе и съешь…»
Дочь (грустно улыбаясь):
«Я не могу есть папа… помнишь, как брешь
Железной лапой пробивали танки
На линии огня?
Помнишь меня с корзиной, а в ней поганки…
Помнишь, в плаще рыжем, у трясины,
Я видела дым, бежала по жиже,
С ним в сердце… подобно врагу!
Я больше так не могу!
Я видела эти пушки, стволы без блеска,
Весь фронт, как облезлая фреска
Горящего храма!
Подбитые ивы полные тоски
И резкие взрывы, взрывы как мазки
Художника! Для самосожжения!
Все лица как маски из пепла сражения,
Это ли шахматы папа?»
Он напрягается, концентрируясь на игре,
Страх заперев, объясняя ей суть, желая,
Рассмешив, закрыть дверь прошлого,
забыть её смерть!
Он держится за смех, за углы губ, за её улыбку
Как за дрожащий уступ,
все остальное пало в пустоту…
Мастер смеха:
«Это игра… ей, Богу!
Дорога к победе, фиаско,
Или к ничьей упорной с кофе в каске.
Все фигуры, хоть и соседи на столе,
Но навеселе или угрюмо, ходят по-своему!
Объясню на примере!
Представь, что ты не в шкуре зверя,
А тётя ферзь в железе и платье от пола,
Мир для тебя – это раб престола,
Мал и кроток у твоих ног!
Ты можешь забивать в десятки глоток
Клинок своего поцелуя, враждуя со всеми
Для аппетита ходить куда угодно,
И быть небитой!
Дочь:
«Совсем как та тётя, что кричала
«Вы всех их найдете!»
С флагом и оголенной грудью
Марширующим врагам?
А сама, как зверь без сердца,
Рыскала по подвалам и чердакам
И потом передавала через дырки
Детей кучерявых?!»
Мастер смеха:
«Тогда представь,
что ты король, что вырос в пробирке
в ореоле славы и гнева.
По слухам бывшая пешка без единого нерва,
Без души, что решила дуршлаг золотой
Нацепить на уши!
Никакой ушиб тебя не разрушит!
Правда, одно «но» или «ну» –
Ты ходишь лишь на длину
Своей тени, зато шлешь вперед
Слуг-привидений!
Шаг в шаг, за дырявый флаг,
за шлак или металл!»
Дочь (удивленно):
«…совсем как генерал,
посылающий на убой,
Как на парад своих солдат…
А ведь я была так молода…
Я такая балда!
Почти весь мой класс, все мальчишки ушли,
Бросив книжки, мячи и нас…
На амбразуру, в окопы, не за парты!
Уча бравуру
по лопнувшим лбам от артобстрела,
Уча жизнь по мертвому телу,
не иначе…»
Мастер смеха:
«Да, но это не значит,
что ты станешь мужчиной!
Это не причина,
чтоб зарастать бородой по лоб.
Просто представь, что ты правящая особа,
Правящая не в артели на пробу,
А в параллели, в диагонали досок,
Что у тебя власть от сосок и до гроба!
И еще дальше!
Ведь даже смерть – твоя подруга!
Ведь тебя нельзя съесть, только загнать в угол!»
Дочь:
«Я не хочу и не могу представить такое!
Я сама в её власти, в плену покоя!
Все наши души – её игрушки!
Хороша же подружка, совсем без кожи
Играет в одно и тоже – в салки в топях,
Как цапля на копьях, пускаясь в пляс!
Все мы сейчас водим на дне… в тине!
И я с ними… как на мине стою, без цели,
Как в колыбели из гробовой доски!
Вы все для меня далеки!
Я не старею теперь…»
Мастер смеха:
«Ты сможешь, поверь!
Раскинь мозгами, как пасьянсом,
От адской серы твоих ушей
Крича «Капут!» прочь убегут!»
Дочь:
«Папа…!
А помнишь толпу…
Мы также в дыму улицы прыгали в углы,
Без координат, от дула, гранат,
Падали от пуль шквала в окна подвалов…
Закрывая глаза, теряя свои голоса!
Еще я помню месяц назад слона у тебя в цирке!
Он почти не ходил, старый, слепой,
На него из дырки в крыше лил дождь.
Я помню его дрожь, его стон…
Такой ли твой слон?»
Мастер смеха:
«Такой лишь управдом с чердаком дырявым,
Не будь раззявой и упрямой притом!
Правда твоя мама, помнится тоже меня
Бедняжку, хлеще портняжки строчила
Языком острым в ночи без причины!
Чтоб сделать Буратино из дерматина,
Папье-маше!
Папаши, мамаши, одни клише
На душе у дочки!
Будь, наконец, большой! Точка!
Дочь:
«Я не хочу!
Я не хочу взрослеть на костыле,
Папа, мне мир твой опостылел!
Ведь я не вкусила юности силу сполна,
Она, как волна, разлилась кровью,
Разбилась о берег ран… о рифы костей…
О грани герба на сорванном флаге…
Ты помнишь капли последние фляги,
Что губы мои смочили?»
Мастер смеха:
«Перестань! Замолчи! Прекрати!
Сейчас на твоем пути еще одна фигура,
Без людей и зверья – это ладья
С парусом-одеялом!
Она ни с кем не в ладу!
Служит суду удушья и вечного сна!
Плывет прямо, красна, неся знамя
Для драки будто по рекам во мраке,
Кремируя всех, как ночь!
Дочь:
«Точь-в-точь, как артиллерия вся,
Материю тряся
Шагами воронок, спросонок
Поднимающая свинцовым свистом,
Нечистой зарницей, под властью фрицев
Оглушая, оглашая приговор!
Я слышала его, в упор!
Мастер смеха:
«Вздор!
Ты все пушки забудь в гари, в канаве!
Лучше смотри какой красавец!
Это конь со шпорами на сбруе,
С рупорами-копытами!
Он всем дарует покой за плитами!
Горит его грива!
Но ходит он криво по головам!
Его ход угловат!
В седле его рыцарь косой,
Глупый примат, понимаешь?»
Дочь (с улыбкой):
«Да, я глупа, но папа...
Переступать через других, через себя?!
Я не была такой даже... когда-то…
Ты помнишь того солдата?
Его черная форма с орлом из металла
Так оттеняла глаза цвета фиалок.
Меж пепелищ и свалок,
Меж хищных ищеек ценных вещей,
В крови и грязи, он был так красив,
Как лев белогрив и так холоден,
Так свободен… на груди его орден
Блестел на цепи!
Но он... вышел из строя, повернул, переступил...
Через меня, когда я лежала мертва
Или контужена, сужена до дрожи
На теле в холодной горизонтали,
Среди развалин, что не звали
Уже никого!
Смотря мне в глаза, он гладил курок
Как цепного пса… видя во мне лишь
Смуглую куклу, что слепа и боса,
В порванном платье!
Видел куколку под заклятием зимы
Без солнца линз!
Так ли ходит прекрасный принц... до погон?
Так ли ходит твой конь?»
Мастер смеха (вытирая пот со лба):
«Нет!
Так ходит солдат без сердца, болван,
Чья голова пуста как котлован,
А грудь в бантах, так течет тень оккупанта
По пикам и нишам, вслух цитируя Ницше!
Но тише, тише, тише…
Былое забудь, оно далеко!
Не то в горле ком станет ангиной!»
Дочь:
«Оно пропадет, и я с ним сгину! Папа!
На дне этих клеток, в одном котле,
Мы грешные пешки на самом деле!
Нас в спешке спасти не успели,
Забыли в квартирах, оставили в тире
Плоскими душами, размазанной тушью
На карте, прахом для труб и для ружей,
В азарте отступления!
Нас бросили в жертву забвению,
В жерло войны!»
Мастер смеха:
«Да!
Мы все вольны!
Коль хочешь без задержки быть пешкой,
То будь!
Но не чуть-чуть и не простой!
Постой, подумай какой?!
Пешка в цепях ходит недалеко…»
Дочь:
«Я та, что погибла первой!
Ты же помнишь… этот снаряд…
Будто насвистывающий что-то,
Мой наряд – сарафан в кружевах,
В голубых сотах, подаренный тобою
На Рождество.
Ты помнишь его?
Посмотри, что с ним стало,
Он стал таким алым!
Ты опоздал!
Его не отмыть никогда,
Ничто не смоет с нас это...
Ни сейчас, ни после…
Апофеоз ли это?»
Мастер смеха:
«Родная, убери обиду! Пешки все разные!
Только с виду они столпы обороны
Без лица, рабы барона,
Монарха или НарКома,
Но ненароком каждая незнакомая
Пешка может стать новым ферзём!
И всех – в чернозём!
Да и потом, пешка хоть и мала,
Но может со стола смести
Любую фигуру... и аббревиатуру!
Ярко и споро, без разбора!!!
Хоть ты конь, хоть ты слон,
Никакая бронь, никакой заслон –
Не остановит разящий удар пешки,
На границе орла и решки.
Ходи и ешь! Хи-хи-хи!»
Дочь (грустно улыбаясь):
«Папа, не шути, хватит!
Мне так одиноко, утешь же меня…»
Он ходит вперед…
Его погибший род в подвале-гробнице
Жужжит вереницей голосов,
Эхом гула трансформатора,
В форме матери и отца, в форме творца
Под смерти дулом, тенью за стулом,
Все это висит за ним... для западни!
Он делает первый ход.
Двигает белые пешки будто наоборот,
Убегая от себя к ней…
Дочь:
«Папа не надо!
Ты не знаешь того ада,
Что я пережила!
Не ходи, не иди ко мне.
Тьма поглотит тебя не во сне
Наяву!
Я никогда... никогда не оживу!»
Мастер смеха:
«Не волнуйся о старом клоуне!
Тьма при яркой луне – не зыбучий песок!
Не засосет меня будто мешок
Полный кишок или тапок!
Она похожа на волшебную шляпу
Вельможи судьбы!
Никогда не знаешь, что вытащишь оттуда,
Какие причуды этой чертовки,
Но для кролика боли я заготовил морковки,
Ржавые, острые, лучшей ковки!»
Дочь (тихо смеясь):
«Папа…»
Мастер дрожит, но ходит,
Свет от лампы яркой полоской
Разделяет доску!
Виденье дочери сидит без тени,
Понуро, не беря фигуры, не касаясь их!
Черту тьмы преступая,
Он делает ход и тут фигуры
Исчезают, тьма вбирает их
Словно водоворот!
Темная половина сгущает мрак,
Как кулак накрывает свет,
Показывает оскал, доска дрожит
И начинает вертеться, с каждым
Ударом сердца, быстрее, быстрее,
Как рулетка!
Подвал кажется клеткой в улье...
Режима, а дочь сидит недвижимо!
Вдруг в её лицо, как свора слуг тлена,
Заострив вены, вплетаются тени,
Оставляя морщины!
Она стареет, трескаясь как картина,
Превращаясь в свою же мать,
Но мгновение и тени сгущаются опять,
Мрак черных ожогов, строгих узоров
Плоти покрывает её тело!
Он видит её белые от ужаса
До отвращения глаза без век…
Один зрачок, как слеза,
Смотрит не моргая, второй – сквозной,
Смотрит поверх… сквозь крой
Реальности… доска останавливается
И на его половине стола,
Белые как иней появляются фигуры,
Бросающие хмурые тени,
Которые становятся черными
Слонами, конями, пешками,
Брошенными в бой!
Мастер хлопает в ладоши и смеется
Над собой… и над ней.
Мастер смеха:
«Дорогая!
Ты подобна черной вороне!
Не ровен час, и исчезнешь на фоне стены!
Так темны твои руки и щеки!
Давай играть без склоки
Из-за опеки и копеек!
Я помню, что ты хуже злодеек
Меня допекала с пылом!
И никогда не любила!
Твои пешки — это все твои кавалеры!
Коли или Валеры!
На одно лицо и кошелек!
За колоши и кулёк с шоколадом!
А я был всегда рядом, под боком!
На арене клоун с головой-артишоком,
Дома шут тише, нежнее пастели
И скоморох из морок в постели!...
Ты играла всеми нами!
Играла черными… мыслями, словами, натурой!
А теперь сама стала любимой фигурой!
Со стройным телом!
Не пополнела, но пополнила
Ряды обожженных отрешенных матрешек,
Со вспоротым животом, но где же платье твое
В горошек с бан...том?»
Жена:
«Зачем это всё?»
Мастер смеха:
«Смысл в том,
Чтобы мне – папане победить в панике
Оппонента, залить цементом
Ничьих диктатуру, сбить всю ауру
С дури съесть фигуры от гуру
И от гурий!
Выиграть борьбу тьмы и белой
Глазури на доске!»
Жена:
«Да с кем ты играешь?!
Чего ради?!
В твоем цирковом отряде
Ты остался один, фанфарон!
Помнишь, как тебя добровольцем
Звали на фронт пионеры
И комсомольцы, плакаты, радио,
Вся страна, как молодая сестра
На кухне шептала – "Пора!",
Как уходили целые классы
В партизаны, без притязаний,
А ты, слуга балагана
Все повторял, что и без роты
Люто простыл, в страхе шутя про тыл
И обед по талонам, про сытный
Паёк батальона, про поднятие духа
Сатирой на старом осле!
Ты просто трус на костыле!
Ты не держал винтовку,
Не пробовал вкус пороха,
Дрожа от каждого шороха!
Желая погоны, звезды, шинель
Променять на постель в сарае,
Пусть она и сырая, на предательский
В сердце мир!
Запомни, ты дезертир!»
Мастер смеха:
«И что?
Пускай я дурак со штанами от радуг
И в голове беспорядок!
Солдат хватит и так!
Стране же нужны шуты вне траншей,
Без прожженных погон, без ран
И вшей, без маршей до миражей
Победы!
Я не бредил как ты... неистово…!
Не готов был сдаться серым,
Потным фашистам, надевая на душу
Тюремную робу, ставя на теле
Метку порока и пробу!
Так что забудь!
Я с тобой не в аду!
Я не нападу!
Моя тактика на войне – защита,
Она зашита во мне,
Ходи первой…»
Жена берет черную пешку,
Как головешку и она становится
Продолжением её руки,
Началом вторжения тоски
На территорию света и смеха.
Она ходит яростно, быстро,
Отчаянно, рука как черная искра
Мелькает, бьется с ним, не жива, вдова!
Он делает ход – она два!
Руки его тяжелеют, как плиты с могил,
Надуваются вены цепями слуги,
Губы дрожат от сюра!
Черные фигуры, как тени плюща
И корней, ища смерти,
В погоне за ней охватывают белые!
Кони подымаются на дыбы.
Пешки, шепча «Надо бы сдаться...»
Уходят в гробы, погибая,
Бросая оружие в щит, доска дрожит
От ударов черных, от их победного
Горна…
Жена:
«Ты не смог!.. Помнишь, как в спехе
Ты сжег, как на потеху, будто на спор,
Свой паспорт, как сказал: «Нас свои не спасут!»,
Как в лесу нашел зверя жилище,
Что враг не отыщет!
Как вынес и спрятал там все свои «тыщи»:
Пыльные книги и старые маски,
Чтоб если что... выкупить нас,
Занять «немчуру»!
Ты оставил только в коляске эту игру!
Но в тот час, в то число... Ты ошибся!
Не немножко! Тогда началось!
Да! Бомбёжка!
Без эпитафии за плитой!
Ты помнишь свой цирк,
Цирк "Шапито"?!
Помнишь, красный снег,
Крики коллег, визг моторов,
Эвакуацию твоей труппы и трупы,
Трупы, трупы! Помнишь тот день?
Как самолет огромных размеров
Упал на цирк, как искореженные
Клетки вольеров выпускали
Опаленных зверей, а клетки в груди –
Души до фонарей!
Как пули метили территорию,
Верша историю, начиная
Героев игры в рябом!
Как рычащие тигры,
Сходили с ума от бомб,
Бросались в панике на никем
Не прикрытых горожан;
Как ты, дрожа, вернулся назад,
Залез на ходулях на второй
Этаж голого от краж
Универмага, не веря в благо,
Спасал свою шкуру!
А потом, подождав под абажуром
Меж баррикад ты мчался домой, назад!
Помнишь... как забежал
В квартиру и... «Тра-а-ам!» ...
Рухнул без сил на пол без ста грамм,
В пыли, контужен! Никому не нужен!
Помнишь, как в ту стужу
Ты потерял нас? Помнишь тот час?!
Как ты, очнувшись, обнаружил
Меня в огне и дыму,
Как бросился во тьму от ужаса,
В липком поту, не зная
Как меня потушить на черном полу…
А я еще дергалась, я превращалась
В золу для колумбария
Меж гибели клумб! Вспомни мой труп!
… (тяжело дышит)
После, рядом ты увидел
Дочь всю в крови, на диване!
В одном сарафане!
Сжалась она комочком!
Глаза как точки «бились» о потолок.
Не чувствуя ног, ты искал
Помощи, тонущий в своем горе,
В застывшем хоре эмоций!
Так поступают отцы?!
Нет, уродцы! Все мертво!
Вспомни... держа её на руках,
Ты бежал во двор!
Её кровь была как лоза,
Лицо её путалось в волосах!
Она смотрела на отца с такой
Надеждой, но все вокруг
Будто от зла гасло, ослабевая...
В лучах – шипах
Падалью пахло солнце!
А ты как на концерте на сцене...
Шел машинально…
Тебе было плохо!
Ты видел всполохи, слышал грохот!
Гул моторов, эхо солдат,
Кто-то взад и вперед
Ходил по крышам!
Ты слышал скрипы петель и балок
Как стоны душ!
Ты был жалок, бормоча ерунду,
Сходя с ума!
Ты забежал в горящий театр,
Где ветра выли для вдов
Водевиля меж падшего шпиля
С опущенным в кровь флагом,
С каждым шагом, с каждой слезой,
Теряя душу, такой пустой,
Ты нарядился в костюм ангела,
Укутал дочь в простыню,
Перевязал на столе,
Не давая огню и земле!
Помнишь, как ты шел бос,
Как нёс её по пеплу, грязи,
Снегам к отступающим войскам
Как к волне уходящей!
Но остался на дне, в настоящем!
Как нёс её по кромке
Былой жизни, по дымящимся
Обломкам, клянущим сталь,
Нёс в госпиталь, не на спектакль!
Скажи, что ты испытал?!
Ты заблудился, не знал куда деться!
Ты вышел на немцев!
И тут же спрятал её в каркасе
Машины, встав на трассе
С глупой ухмылкой… на пружине!
Взяв рома бутылку, ты вышел
К колонне танков в поклоне,
Наизнанку выворачивал дух
И карманы, плясал
То жеманно, то сурово,
Жонглируя остовами от игрушек,
Бегая по развалинам, клеймя
Сталина и советскую власть,
Позволив себе упасть
К их ногам, целовать без стыда
Сапоги тех солдат, чтобы враги
Не нашли дочурку, ушли
К очагу агонии, к рюмкам!
Ты помнишь, как юрко
Ты прыгал и пресмыкался
У грязной дороги, на коленях,
Убогий, будто собака,
Ждущая "На-ка…", скрывая пик негатива!
А они же прошли, брезгливо
И отрешенно смотря на тебя
Как на фантома, в пыли,
В гематомах, как на душу города,
что умирал, гас, как эхо…
да, своим смехом ты подарил себе жизнь!
Но не ей…
А теперь хочешь победить саму смерть?»
Она ходит и зажимает
Его в тиски воспоминаний,
В чувств петлю! Её пешки близки
К его королю, цвет доски
Так покорно меняется на черный...
Жена:
«Затем... ты подбежал к дочке,
С опаской, петляя, зная,
Что обманул негодяев!
Но вспомни как тот солдат
Посмотрел назад!
Сжимая в кармане икону,
На груди автомат,
Отошел от колонны,
Подошел к машине!
А ты в лоне-пучине
Страха окаменел и осел!
Прислонился к стене…
Стал ей в тишине…
Ты помнишь, как он крестился
Изо всех сил!
Подошел… переступил
Через дочку, смотрел на трупы,
Кусая губы до крови,
А потом на листочке стал писать что-то!
Чертов «фон», «герр» или «ото»!
Но затем он увидел тело…!
Перекрестил перекрестием
И стал рисовать… рисовать её,
Вонзая в бумаги плоть
Копье карандаша!
А ты, не дыша, стоял
Как оскал витрин!
Но кровь брызнула изнутри
На серую кожу!
Ты ожил!
Войдя в раж, прыгнул,
Схватил карандаш, вонзив…
За кадык!
Зажал его дуло и штык!
Вцепился зубами в артерию!
Внемля шепоту зверя,
Валил на землю, в кровь
Погружался, в последний хрип,
Чтоб он погиб на пепелище!
Зверь требовал пищи!
Больше и больше, до конца!
Помнишь его глаза?
Глаза юнца, голубые,
В ужасе остекленевшие!
…(вздыхает)
Ты отбросил его,
К врагу непримирим!
Твой белый грим
Пророс кровью, она на груди –
Как шеврон!
Меж криков ворон
Ты очнулся!
В надежд паутине
Тело дочки прижал,
Стал тормошить, но ответом
В тиши стал холодный накал.
Ты пытался её оживить
И в сердцах звал Все-отца!
Но тщетно!
Смерть зашла в тыл,
Твой ужас застыл
Одной нотой, давясь им
Как рвотой, смеясь наоборот,
Ты встал у упавших в лужу
Ворот, шагнул к огню,
В отражение – дом!
Стал бродить мертвецом
По улицам без названий...
Меж мертвых садов и зданий
Во рвани фасадов,
Что лица кривили от мрака!
Во власти его ты не плакал! Молчал!
Без слов… без толмача
Говоря со смертью,
Идя от подвала к подвалу!
Там везде вода отражала линию рта,
Ресницы и пряди, такие родные…
Скажи мне!
Чего же ради ты выжил в яде судьбы?
Ты не добыл нам и шанса!
Там ты не был смешон,
Без сцены и без мошон с гонораром!
Никто не смеялся! Даже и даром!
Тела погибших пронзали взглядом,
Тыкали пальцами в душу твою,
Что огни завоюют!
Ты шел, ничего не чуя по мерзлой земле!
И нимб от костюма висел
Будто в петле, не для небес!
Помнишь, как ты упал
В этот подвал без... жизни?»
Она снова ходит,
Съедая его сознание,
Последние фигуры,
Одну за одной, как косой
Мора, споро, как кукловод
Повторяя ход, ломая игру,
Вдыхая хандру и боль!
Ржут кони безумно,
В агонии белый король
Падает в угол доски,
Бьется с размаху,
Сминая виски…
Мастер смеха:
«Нет, нет, нет! Ничего не случалось!
Забудь начало! Всё – припадок!
Часов лопата закопает все черепа!
А я пролечу через пар небес до сцены!
Меня ждут доценты
Тоски блаженной, царевны,
Ревущие за мертвеца,
Рты без улыбок,
Кричащие в ржавые бубенца!
Наш мир нуждается в смехе, а не в абзаце!
Ладони сбросят кровь и грязь от оваций!
А ты же… родная, не подавись
От фигур!
Оставь пирогу из доски место!
Тебе пора!
А я еще поигра...!»
Она оставляет его короля
Без войска!
Он стоит тенями опутан,
Статуей лилипута из воска...
Мастер берет его за корону
И вдруг оный пронзает
Шпагой ему ладонь,
Доска красится в бардовый тон!
Он задыхается, снова и снова!
Мастер смеха:
«Уйди, уйди, уйди!
Из головы, из груди!»
Жена:
«Я не могу уйти, милый!
Ведь я не приходила!
На дне кровавом азарта
Я заперта!
Мой голос кровью течет…
У тебя из-за рта!»
Она делает последний ход,
Побеждает везде, ударяя
Пешкой как молотом на суде,
Будто под дых кулаком!
Кончая ходы, её тень растет
Колпаком палача, дрожа
В миражах без пудры,
Помад, шепча ему «Шах...»,
Шепча ему «Мат...»,
Шепча «Ты мой»,
Желая обнять!
Он пытается засмеяться,
Но смех вырывается
Меж щелей челюстей хрипом,
Впивается в горло шипом,
В голове бьется:
«Помни, помни, помни...».
Мастер со зла сметает фигуры
Со стола с глаз долой!
Каждая летит черной иглой,
Прошивая жену насквозь,
Унося вину и психоз
По частям, мстя всем смертям!
Крича, он бросает доску в призрак!
Падая на пол как искра,
Закрываясь пылко
Она вбирает жену как джинна
Бутылка!
Старый клоун роняет
Голову на стол и застывает
Как статуя в мертвом
Палаце, но слышит потом
Как стучат пальцы... напротив,
Поднимаясь, он видит
Из черной плоти с тенью
Войны и от венка...
Своего двойника, что нависает
Над ржавым ключом.
Он шепчет, лепечет, кричит:
Мастер слёз:
«Еще! Еще! Еще партию!»
Свет от лампы начинает жечь,
Сбивая апатию, освещая всю память,
Все вмятины и шрамы,
Не отражаясь лишь
От черного ореола!
Мастер собирает фигуры с пола...
Ставит рядами, на расстрел!
Он будто еще постарел...
Сердце его колотится
В ребер ставни!
В нем бьются все его дни!
Резко встав, он берет
За горло первую пешку,
Другой рукой скользя
К ремешку для новой петли,
Себя заземлив.
И всё вокруг начинает
Дрожать от смеха!
Двойник смеется,
Лампа смеется,
Стены смеются,
Дико, без уст!
Слышится шум, хруст
От последнего хода и тишина…
Лампочка гаснет, обнажена,
Лопнув от мрака
И от греха, разлетевшись
Осколками звуков
"Ха-ха-ха"…
Последние публикации:
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
