Проза

«Слава Тебе, показавшему нам свет».

Антонио Вивальди «Глория».

   Душа просила озарения. Перегибами отчаяния в нее ложились, будто склеенные гармошкой, наподобие детской книжки, карты будней, где у Эллис были спрятаны промахи и неудачи. В силу молодости многое держится в памяти долго, и выбросить весь мусор из сожалений и обид может только мастер победы над собой.  Она знала, как нелегко штопаются прорехи судьбы,  поэтому старалась не выпускать своих друзей из сердца, бережно копила в глубине всё лучшее, что было предоставлено ей. Жизнь иногда благодарила Эллис аттракционами и праздниками, но что-то ей подсказывало, что будет лучшее, о чем она и не мечтала еще, будет снег в жизни, как лучезарный свет, который она впитает душой, как иллюминацию праздника. Листались календари, в которые попадали цветные  округлости дат, не имеющих ценности. Такие даты другие женщины считали бы великой радостью в мире, но от мрамора характера Эллис отскакивали цветоскопические передвижки реальности, которые приходилось менять на будни быстро и непримиримо. Печаль в мире существует для того, чтобы сменить жанр общения с миром, сказать ему, что ты руководишь  своей судьбой, а не указка случайных неприятностей. Бежали дни и годы, убегала молодость, а Эллис не принимала ослаблений затянутой крепко линии передачи своей картины мира. Вместо лучистых осколков звезд в мир падали метеориты, серые, как сущность зверей. Эллис понимала, что без высверка внезапной радуги не может быть кардинальных изменений, и должно произойти чудо, прежде чем от характера отломится кусок мрамора, закрывающего дверь в истину. Точнее, для ее мрамора не хватало Микеланджело. Перебегающие детали  вещества жизни иногда выворачивали наизнанку ее факты, и снова замедлялось колесо Фортуны, а то и срывалось, разматывая линии пути. И встречались роковые заблуждения. И снова опыт выдергивал Эллис, увлекал на круги своя, нес ее над пропастями чужих заблуждений, выворачивая опыт изнанкой наверх и мешая своим  опытом делать нормальные для человека его личные маленькие ошибки, составившие в последствие большую картину жизни.

   Бывало, в бурлении будущих сплавов сюжетов жизни показывались отметины негативных проявлений.  Тогда со дна морских глубин вылитых людьми слез резко взлетала ракета, унося высоко в небо все эквиваленты несчастий, от которых ее предостерегали звезды. После таких эксцессов приходил новый опыт и с ним неожиданные обретения новых возможностей. Эллис думала, что успеет разобраться со всеми проблемами в один момент, пока они ее не закопали в угол отчаянных попыток убежать от них. Она вставала один на один в борьбе с тщеславием, и снова попадала в точку, взяв в руки панцирь опыта.  Эллис оказалась монолитом и в характере, и в опыте борьбы с неприятностями. Осознав это, она позволяла себе пешую прогулку по знакомым местам, где находила много новых внешних изменений, и встречала волну раздражения от несоответствия ее представлениям о мире и этим бардаком, берущим начало из невоспитанности и бесцельности существования отдельных особей. 

 Душа пела:

                   Поэзия как фактор сопротивления цвела изнутри, эту кровавую рану в лучах солнца затягивало ненадолго, но при каждом прикосновении внезапная боль не давала осечки, и точной стрелой просветляла мир визуализацией света.

   Реальность втаскивала в пределы раны свой диван, располагалась с ногами, и пыталась нагло сожрать всё время, данное жизнью. В ярких ее лучах всплывала вся дрянь, но Эллис тянуло ближе к горам, а взлетая наверх, возвращаться к визжанью дна плохо, колюче, грязно и больно. Необходим был ключ, но он упал при взлете, не оставляя пути назад.

Эллис видела прошлую жизнь, как в кино, и этот фильм не повторится.  

   Заткнутые в угол холерики даже во снах торгуют своим интеллектом, разжижая атмосферу добра и тепла, предлагая своей вездесущей рекламой переселиться на другую планету и там отвоевать себе право просто жить, и смотреть вокруг на  деревья, небо, дома, балконы, даже на  ползущий в пробке транспорт как на объект комфорта и свободы.

    Параллельно Верхневолжской набережной, за   рядом домов, идущих ровной цепочкой, подобно каравану верблюдов в пустыне, есть парадиз высших ценностей. Он расположен через небольшую дорожку с двухсторонним транспортом, но никто особо не обращает внимания на этот транспорт, разве что запоздалые студенты или поэты, желающие увезти с собой в свой уют  спальных районов весь проспект любви. Здесь даже на автобусной остановке, застекленной с трех сторон, молодежь ищет душами четвертую стену и с удовольствием спустила бы шторы на островке среди человеческих волн. Люди — это волны в потоке машин, рекламы, супер—маркетов, кафе, шоколадных приисков и вазочек с мороженым. Там даже стоит безыскусно вылепленная, с молодыми белыми плечами, но без рук и головы, греческая статуя у входа в салон красоты, но и так все красивые, и салон освободил территорию, отдав помещение под табачную скотобойню,  отшибающую нюх у вечерних собак.

   Если медленно двигаться в летнюю жару против ветра, то жара не чувствуется, и особенно в этот момент радостно видеть, что там делается на «том берегу». Хорошо для тренировки глазных мышц рассматривать параллельный берег на расстоянии 1—1,5 км. От любви пьяные, люди готовы упасть к ногам безрукой статуи, хозяева которой табачные прииски все ж-таки выгнали и поселили магазин свежей воды, включая газировку с сиропом. И насыщенные кислородом, пьют кристально чистую воду, загадывая желания счастья, хотя если стоять лицом к статуе, то счастье за спиной и за этим домом, — набережная, ее священный дух, равен счастью.  А над террасой на втором этаже исторического здания Литературного музея Горького перила балкона увиты южным растением, ведущим корни из самого сердца города.

   Приезжать сюда — тоже счастье. Видеть прекрасные, нестандартные дома необычной архитектуры напротив бокового фасада НИТО (раньше это был ГИТО). Здесь, напротив института травматологии, через узенькую дорожку, даже библиотека с огромной стеклянной дверью, что еще раз подчеркивает драгоценность света для читателей и мечтателей. Идешь перпендикулярно, к набережной, как на свидание с юностью. Направо — трамплин, налево — череда прекрасных видов и галерея воздушного батискафа, — здесь все творят себя внутри себя, вдохновение — прыгучий мячик, за которым скачет сердце вприпрыжку, успевая поймать летучую строку. И невероятный вид открывается прямо с японским колоритом островов и корабликов. А загадочные лестницы вниз обещают таинственные сказочные заросли для быстрых поцелуев, — быстро, чтоб никто не увидел. Но до чего же и страшные эти лестницы, — только горячей молодежи доступно шагнуть и не оступиться, познать блаженство зачарованного мира тайны длинных деревьев, каскадом разливающих краски осенью своими пушистыми макушками, если не спускаться вниз по лестнице, то увидишь.

  А филигрань ветвей поздней осенью или ранней весной будто держит своей сеткой весь пейзаж, чтобы он на тебя не сильно обрушился своими нескромными сокровищами, параллельно сокровищам Дэни Дидро, своей несдержанной красотой. 

    Эллис благодарила себя за осуществленную мечту выйти за берега желаний и погрузиться на время в очарование внутреннего мира обывателей, изображающих монументы собственной несметной славы.

    Беседы, исключительно о поэзии, хороши были напротив Дома книги на книжном рынке, образовавшемся в отжитом союзе  перед входом в Дом книги и до самой набережной, то есть, перпендикулярно, до забора у реки. Там у Эллис был друг, он советовал, что почитать из того, что он уже прочитал, у него можно было купить книги, им прочитанные и редкие тогда. Друг познакомил Эллис с интересным человеком и его другом, Даниэлем Григорьевичем Литинским. Священный огонек  светил во взгляде Даниэля Григорьевича, старичка-книголюба. Он рассказал, что это книги не только его, но и его дочери Лены, она уехала заграницу, бросила его, старика, и Даниэль Григорьевич очень переживал из-за этого, тосковал по дочери, потом умер. Этому событию посвящен крохотный траурный рисунок Эллис в записной книжке рядом с номером его телефона. 

     Стихи друга Миши, будто тайные строки на скрижалях, в них неизмеримо дыхание вечности, они будто неземные. В неформальной обстановке Миша — это душа мира, общаться с ним было интересно и полезно.  Столько человеческого понимания, так что начинаешь смотреть иначе на все вокруг и видеть весь мир со всеми прегрешениями людей, всем несовершенством человеческих личностей, несостыковками   взглядов и характеров. Великая мудрость — обратить в пользу собеседника робость открывания себя вовне. Общаясь с мудрецами, распаковываешь себя изнутри, так что прежний формат взгляда оказывается перезагружен с новыми эмоциями и новым отношением ко многим фактам бытия, ты свои воззрения переживаешь заново и видишь дальше, насколько позволяет человеку видеть его внутреннее зрение. Получается, насколько человек талантлив, столько ему воздается после открытия себя, его слова тайно спокойны и невероятно глубоки, достают до небес, и кажется, ты идешь по той же улице и по той же земле, но с новыми ощущениями себя в мире борьбы с несовершенствами других людей. И то, насколько ты привык отдавать себя миру, поэзии, философии и всему своему  писательскому мастерству, тебя же выражает под иным углом зрения, это как вдруг увидеть предмет в нескольких проекциях, отражениях. Ты отбрасываешь чужие шоры и живешь своим мироощущением.  И в целом, мастер так и должен оставаться в отстранении и в своей призме взгляда, минуя мародерство желающих тебя научить чему-то, что они сами не очень хорошо умеют.  И чем менее тебе нужны оппозиционные перелицовки тебя, тем более пытаются выскребать тебя самоё из себя ползучим своим критицизмом воинствующие стукачи по мозгам, и вместо того, чтобы постучаться в твой мир, гробастают совковыми лопатами то, что тебе дорого и ценно. Вот из этой дряни вытаскивают изувеченных хоровой критикой с нажимом массовых транспарантов, любя поэзию и любя людей, открывая сначала их для себя, а потом показывая им самих себя уже через их новые творения.

    Чтобы остановить послекритические слезы, после каждой плохой строчки Миша объяснялся Эллис в любви, и это смягчало боль и утешало. После каждой страшной и обидной фразы он давал понять, что она в мире не одна, сказал даже однажды, увидев снова радугу в слезах: «Я обязательно женюсь на тебе, если ты не будешь плакать». «Как это? Ты женат!».  «Я на поэзии женат!». Вот тогда-то Эллис и услышала от Миши, что ради поэзии надо положить на алтарь свою жизнь.  И ответила: «Я кладу свою жизнь!». «Вот и не плачь! Положив, не идут на попятную. Жди чуда теперь, ты же поэт! Взялся за гуж, не говори, что не дюж, — помни эту русскую пословицу».

       Поэты — летящие звезды, скорость их полета невозможно измерить и предугадать падение звезды. Вместе они — горючая смесь, взрывчатое вещество. По отдельности — осколки упавшего метеорита. Дожить до старости мечтают многие, но как ужасна старость, эти балконные прогулки с чудовищным быстрым курением, а фактически, задвиганием чувств своих внутрь, чтобы не возились. Жалкий вид бывшего героя страшен его местью за то, что его увидели таким, сутулым гением с отрубленными крыльями. Нижний Новгород страшен своим оценочным резкословием, вырубающим по-лопахннски цветущие сады поэтического восприятия мира. Тупое шествие по школьным ступеням в старости  неприемлемо, здесь же насаждают школу, пропуская каждую строку через свои транспортиры с измерением углов градуса творческого накала. Уж столько вырубили и переработали в отходы, скольких молодых узким взглядом косоглазых алкоголиков искоренили, — считать некому, а скоро и читать некому и нечего будет из—за упорного вычитания живого из мертвечины гнилого болота изощренного буквоискательства в совершенном тексте, в адском кипении желчи по раскаленным листам печатных станков. Вот, писала сейчас, и вышло не «станков», а танков, и Эллис поймала себя на мысли, что именно «танков», едущих по человеческим чувствам, которые «бывалых» уже сплющили в металлолом, поэтому они и всех так стараются сплющить как следует, чтоб никто не топырился особо. А то мешают их могучим крыльям, широким, аж прикрывают до полного растворения «всех остальных». Имеющих свое мнение и не пьющих водку сразу бросают, а адов огонь, служащий у них причащением, а все твои маленькие заслуги уничтожат своей безгглазостью, а вознесут себя до призов за лауреатство, как следует еще раз перепроверив  смерть тех, кого пришибить не успели вовремя пытливые наши бывшие юноши с пылкими взорами.

   Друг друга поэты видят исключительно сквозь презрительную усмешку, если не через стекло бутылочное обыкновенное, цветом сдобренное содержимым. Чем слабее человеческое содержимое, тем меньше могут они спокойно общаться, притаптывая искры погибшего Данко в сердцах еще не грабленых книгоизданием, желающих запечатлеть свою свежую мысль, еще не пропитанную дарами природы в виде бутылочных или коробочных жидкостей. Чем слабее содержание личности, тем активнее они поддаются на уловки обещания несметной славы, искренней поддержки, что характерно, поддержку они видят исключительно в спиртном. 

    Почему-то пишут все, уважая себя, а ведут себя странно: куда девается уважение? Глазами трезвого человека и в целом, трезвенника, хамы, наглецы и негодяи, получается, делаются из нормальных людей, увлажненных спиртным. И еще обижаются  чуть что, всегда способны мгновенно предъявить рану обиды и отомстить всегда готовы, словом, реакция есть, но резонанс ни о чем не говорит, просто алкоголики затаиваются и ждут момента морально убить обидчика или собраться с народом, особенно не посвященным в мораль обиды, и перевернуть с ног на голову ситуацию с целью заполучения дополнительных себе людей и бонусов почтения от них.

    Эллис шла по городу и вдыхала аромат свежести в глубоких мыслях о жизни.

     Бывшие друзья, или сопроводители молодости… каждый из них — жгучее одиночество, грубо порубленное сердце под приправами легкой лжи. Чаще ложь скрывается спиртным, реже — самоупоением в творчестве, и получается правда. Когда нет лжи, то приходит нестерпимая боль, требующая анестезии. В отношении каждого эта истина применима. Я видела людей, но не ожидала такого отношения к себе, с резко отрицательной оценкой со стороны пьющих и сильно пьющих поэтов и четкого отграничения с их стороны себя и меня. Разве человека уничтожают за психологическую поддержку, за то, что алкоголикам руку дали с целью помочь выйти из пьяной лабуды? Больным алкоголизмом, оказывается, руку давать нельзя, укусят, если не отрубят. Вот так и живем, поставив четкие преграды.