Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Я люблю Новый Год. И дело тут, конечно, не в том, что можно собраться
с друзьями, выпить, устроить бедлам, гулять пьяными по улицам,
смотреть салют и петь песни среди ночи, не рискуя, что может приехать
милиция. Нет, соль не в этом. Новый Год — это последний бастион
волшебства, чудес, наивного ожидания невозможного. На исходе детства,
когда уже не веришь в то, что, выйдя на улицу, можно встретить
волшебника, размахивающего волшебной палочкой и прячущего в одном
кармане карту, где отмечена дорога в зазеркалье, а в другом фляжку
с живой водой, откуда он постоянно подкрепляется, шумно выдыхая
воздух, даже тогда дети не перестают загадывать желания в новогоднюю
ночь. Они делают это серьезно, веря, что загаданное не может не
сбыться. Со временем эта вера отживает, как старое дерево, которое
уже почти засохло и лишь на одной его веточке каждую весну продолжают
распускаться несколько маленьких листочков. Смерть, проявив что-то
вроде самодовольного великодушия, позволяет им жить, зная, что
в любую секунду сможет их уничтожить. Волшебное восприятие жизни
кончилось. В души вошла трезвость, скука и запустение.

Крепость пала. Равнодушные захватчики входят по безвольно лежащему
подъемному мосту с провисшими без сил толстыми цепями. Они поднимаются
по винтовым лестницам, идут широкими коридорами, стены которых
озаряет таинственный пламень факелов, чуть слышно потрескивающих
в тишине. Они входят в убранные коврами и гобеленами залы, обводят
холодными глазами тусклую сталь рыцарских доспехов, мнимое спокойствие
яростных мечей, алебард, кинжалов, дьявольских арбалетов, презрительно
качая головами: «сколько хлама вокруг». Они смотрят на потемневшие
от времени портреты твоих предков, среди которых были дамы такой
красоты, что принцы крови теряли головы и бросали трон ради них,
соперницы продавали фамильные драгоценности, разоряясь на ядах
и наемных убийцах. Когда они входили в залы, балы замирали, музыканты
не могли играть от восхищения, кавалеры выпускали из рук партнерш,
а короли с неровно бьющимся сердцем вставали и шли целовать им
кончики пальцев. Рядом с портретами этих богинь помещались изображения
предков-мужчин, от взгляда которых враги немели и могли лишь униженно
просить об участи вассала, первые красавицы падали без чувств,
кровожадное зверье становилось ласковей котят, а матери могли
только мечтать и молить Бога, чтобы их сыновья были хоть вполовину
так же сильны и благородны. Единственные, кто мог безучастно глядеть
на эти портреты были те, кто сейчас стоял перед ними обозначая
конец твердыни. Спокойные и уверенные, словно мертвые.

Всё. Гарнизон закован в колодки и под погребальный звон цепей
пересекает внутренний двор замка. Цепи волочатся по булыжному
настилу, звук мечется, отражаясь от некогда неприступных стен,
звонкий, безутешный и бесполезный. Хозяин замка со связанными
за спиной руками предстает перед победителями.

— Хорошо выглядите. Развяжите,— с дежурной улыбкой на резиновом
лице произносит старший пришелец.— Что за варварство — связывать
людей. Мы ж не на бойне.

Веревки падают.

— Садитесь,— радушно приглашает завоеватель.

Хозяин стар, в глазах его сила и мудрость, он видит притворство,
но не подает вида, лишь изредка уголок губ его кривится в презрении.
Он высок, немного сухощав, у него орлиный нос, седые длинные волосы
и серые глаза под стать седине. Одет он в черный с серебром камзол,
на поясе кинжал с искрами камней в рукоятке — пришельцы настолько
уверены в себе, что даже не отобрали его.

— У вас хороший вкус в одежде. Черное с серебром, великолепно
смотрится,— одобрительно замечает завоеватель и продолжает.— Мы
не причиним вам зла, более того, мы дадим вам то, что вы без сомнения
заслуживаете — тихую спокойную старость. Здесь отныне будет музей,
а за стенами встанет прекрасный город, полный великолепных высоких
зданий из стекла и бетона. По улицам поедут бесчисленные машины.
Жизнь закипит. А сюда будут приходить туристы. Они будут рассматривать
замок и восхищаться. Здесь больше не прольется ни капли крови,
воцарятся мир и спокойствие. Мы не затрудним вас, вам не придется
ничего делать — только сидеть в кресле в этом красивом наряде.
На правах хозяина замка вы можете приветствовать гостей, прогуливайтесь,
где угодно. Видите, мы не стесним вашей свободы, мы гуманны. Одно
«но», вам нельзя покидать пределов замка. Хорошо? Да и подумайте
сами, что вам делать в город? Ни вы не поймете его, ни он вас.
Оставайтесь здесь. Тут вам будет уютно и комфортно.

Старик ничего не ответил. Медленно встал со стула и перешел к
своему трону. С тех пор никто не слышал от него ни слова, он лишь
сидел на троне, глядя ясным взором прямо перед собой и ничего
не видя. Казалось он впал в летаргию. Толпы туристов проходят
перед ним, принимая за восковую фигуру, лишь дети странно и подолгу
смотрят на него, забывая обо всем. Экскурсовод что-то объясняет
зевакам на неизвестных языках. Маленькие узкоглазые люди щелкают
затворами фотоаппаратов, обводят зал камерами, смотрят в путеводители.
Мертвенно бледные выкрики фотовспышек безжизненно отражаются в
его зрачках. Иногда кажется, что он умер, но нет, он жив, просто
ждет. Ждет, когда исчезнет город за стенами, задохнутся и проржавеют
машины, искрошится бетон и лопнут стекла небоскребов, перестанут
приходить туристы и вместо них явятся солдаты его гарнизона, чтобы
замок снова ожил, запели по утрам трубы, зазвенели мечи, напряглись
мускулы арбалетов, закружились в залах танцующие пары, захрапели
боевые кони, едва сдерживаемые рослыми конюшими, поплыл из кухонь
трепещущий запах свежего жарящегося мяса, забродило в подвалах
дурманяще красное, как кровь врага, вино. Он ждет своего срока.

Так все и кончается. Остается лишь приподнятое настроение перед
Новым Годом, легкое волнение и неуловимая нереальность происходящего.

То что произошло со мной, случилось именно под Новый Год.

Мы условились встретиться в кафе с одним знакомым. У нас было
что-то вроде совместного бизнеса. Близился праздник, денег не
хватало и это не могло не волновать меня. Он же в свою очередь
мог помочь мне в этой проблеме. Вот почему я пришел заранее, мысленно
подсчитывая, сколько же денег мне нужно, чтобы достойно миновать
рубеж лет. Я заказал сок и уставился в огромное окно рядом со
столиком. С другой стороны стекла прохожие несли елки, аккуратно
спеленутые веревками, и оттого ставшие вдруг похожими на кипарисы,
мандарины в целлофановых пакетах, шампанское, елочные игрушки,
открытки, поздравлять друзей и родственников. В витрине магазина
через дорогу висели блестящие струйки мишуры, витье гирлянд, горели
разноцветные лампочки, перемигиваясь хитрыми глазками. Лица проходящих
мимо людей были добрее, радостнее, чем всегда. Знакомые поздравляли
друг друга при встрече с «наступающим», желали здоровья, счастья,
словом все те же избитые фразы из года в год, но все равно приятно,
так что никто не скрывает улыбок. Китайские гирлянды, развешанные
на деревьях, всю ночь напролет пищат какие- то папуасские мелодии.
Вечерами на улицах светлее и ярче.

Рядом кто-то присел. Я оторвался от вида улицы. Дед Мороз и Снегурочка.
Мужчина и женщина. Довольно молодые, и ему и ей не более тридцати
лет. Она с темными волосами до середины шеи, которые иногда наползали
ей на глаза и она, встряхивая головой, откидывала их назад, пытаясь
зажечь зажигалку. Та отказывалась, крохотные салютики искр вылетали
впустую. В воздухе запахло нагретым кремнем, хотя может быть именно
так и пахнут искры. Она потрясла зажигалку, снова чиркнула, огонь
не появился.

— Дай твою,— не поворачиваясь к мужчине, сказала она, без малейших
эмоций кидая в стоявшую неподалеку мусорку, капризный механизм.
Зажигалка ударилась о край урны и звякнув отскочила на середину
кафе, но она не обратила на это внимания.

Мужчина протянул ей свою ZIPPO, которая тут же зажглась.

— Надо бы и тебе такую купить,— сказал он, глядя, как она прикуривает
тонкую коричневую сигаретку.

— Все равно денег нет,— устало пробормотала она, протягивая зажигалку
обратно.— Кроме того ты ведь никуда не исчезнешь?

Последние слова она произнесла так, что у меня возникло ощущение,
будто растворись ее сопровождающий прямо сейчас в воздухе, она
бы этого даже не заметила.

Он кивнул. Мужчина, как я уже говорил, был примерно того же возраста,
что и она, может быть чуть старше. Умное волевое лицо, с двухдневной
щетиной. Несмотря на молодость на висках его уже пробивалась седина,
да и впалые щеки говорили, что сейчас он переживает непростые
времена. Красная шуба Деда Мороза была засалена и вытерта на локтях.
Не до дыр, но довольно заметно. Белая неопрятная борода бесформенным
комом торчала из кармана, посох, весь покрытый черточками выщербленных
щепок, он поставил рядом с собой, прислонив к стеклу.

— Поаккуратней с окном,— подал голос бармен, но он даже не взглянул
в его сторону. Бармен, что-то недовольно процедил под нос.

Надо сказать, что в целом, одежда его производила такое впечатление,
словно носящий, не обращает на нее никакого внимания. Ему просто
не до нее.

Снегурочка выглядела немного лучше, но и здесь чувствовалось полное
равнодушие к внешнему виду. Не пользовалась она и косметикой,
хотя при ее бледности, это бы ей не повредило.

В каждом их движении, несмотря на молодость, сквозила непередаваемая
усталость. Все движения были чуть медленнее, чем у других людей,
реакции чуть запаздывали. Создавалось впечатление, что время вокруг
них течет медленнее, а воздух плотнее, поэтому им приходится тратить
много сил на преодоление его сопротивления.

Еще один момент я разглядел не сразу, хотя когда заметил, то уже
не мог оторваться. Когда пригляделся повнимательнее, меня поразили
их одинаковые пронзительно голубые холодные глаза. Словно их сделали
из одного куска льда. Но это были единственные яркие штрихи в
портретах моих сказочных соседей, словно аквамарины в мелу. В
остальном они были удивительно бледны, словно сошли со старой
выцветшей фотографии.

Снегурочка докурила сигарету до половины, смяла окурок в пепельнице.

— Мне нужно дойти до аптеки, подожди здесь.

Мужчина кивнул даже не повернув головы.

— Это далеко?

— Через квартал.

— Тогда я жду.

Она скрылась за дверью. Он проводил ее глазами и принялся разглядывать
огонек на кончике сигареты. Я посмотрел на часы и обнаружил, что
секундная стрелка стоит на месте, встряхнул рукой, она двинулась
снова.

— Время не подскажите,— обратился я к соседу.

— Без двадцати,— не отрываясь от сигареты произнес он.

— Без двадцати? — переспросил я.

Мой приятель опаздывал уже на пятнадцать минут.

— Придурок,— пробормотал я сквозь зубы — терпеть не могу, когда
опаздывают.

— Это вы к чему? — ровным голосом, не поднимая головы проговорил
сосед.

— Извините, я не вам.

Я нервно заерзал на месте, меня вообще нельзя назвать терпеливой
натурой.

— Ждете кого-то?

— Да, жду. Опаздывает, а я ненавижу ждать.

— Правильно. И не ждите.

— К сожалению это нужно мне, а не ему.

— Сильно нужно?

— Изрядно.

— Я тоже никогда не любил ждать. И не ждал. Все думал, как примирить
себя с этим, а потом понял, что ждать стоит только то, что согласен
ждать вечно.

— Хорошо сказано.

— Сказано верно.

— И что же вы ждете?

— Я мог бы рассказать вам одну историю. У вас, кажется, есть время?

— Судя по всему, есть. Этот друг либо приходит вовремя, либо не
приходит совсем. Если он сейчас придет, это будет просто чудо.

Мужчина вдруг съежился словно ему в лицо ветер бросил горсть снежной
крупы, втянул голову в плечи. Исподлобья спросил:

— А вы что же, не верите в чудеса?

— Право не знаю, чудо — слишком приятная вещь, чтобы существовать
в нашем трезвомыслящем мире.

— Приятная? — он улыбнулся так, что мне стало не по себе.

Он произнес это настолько серьезно, как будто в кармане у него
лежало удостоверение эксперта Академии Наук по чудесам и необъяснимым
явлением. Впрочем, шуба Деда Мороза была бы самым подходящим для
этого местом.

— Так вы говорите приятная? — он повторил вопрос, наклонился ко
мне и сдавленным шепотом продолжил.— Так знайте, я бы даже убийце
своих детей не пожелал попасть под каток божьего чуда!

Он, словно бы в одночасье обессилев, отвалился на спинку стула,
рассеянно оглядел кафе. Откуда-то из глубины нетрезвый голос крикнул:

— Дед Мороз, счастья пожелай!

Тот вяло кивнул и стал смотреть в окно.

— Так вот, собственно, сама история. Та, что ушла сейчас — моя
жена. Мы познакомились с ней десять лет назад на Кавказе. Там
есть такая вершина Серая. Не очень высокая и совсем не сложная.
Вполне подходит для начинающих альпинистов. Я тогда только начал
увлекаться этим делом и она тоже. Там мы и встретились. Потом
стали переписываться. Я жил здесь, а она под Североморском. Встречались
на разных восхождениях, потом она переехала сюда и мы стали жить
вместе. Я влюбился в первый раз в двадцать три года, видите, я
несколько старомоден. Некоторые мои приятели к этому времени уже
разводились. Окончил институт, пошел работать. Зарабатывал порядочно.
Нам вполне хватало на двоих и, кроме того, мы постоянно откладывали
что-нибудь, чтобы летом во время отпуска поехать подальше в горы.
Ходили на Урал, Алтай, Тянь-Шань, ездили даже в Африку на Килиманджаро
и один раз были в Тибете. Сложные восхождения совершались группами,
те, что полегче — вдвоем, чтоб никто не мешал.

Жили мы хорошо. Постоянно ссорились, но это не от вредности характера,
а от избытка, что называется, жизненных сил, да, кроме того, так
интересней. Никогда не копили раздражение, все говорилось здесь
и сейчас, оттого и ссоры. Правда из дома никто никогда не уходил.
Нормально, в общем, жили. Сейчас я иногда думаю, что так, вероятно,
и должно быть между по-настоящему влюбленными. Любви и влюбленным
свойственна непосредственность. Они никогда не думают о завтра,
все происходит немедленно.

Она любила поспать. Был период, когда она несколько месяцев не
работала — не могла найти работу по своему вкусу. Так вот, все
эти месяцы я беспощадно опаздывал на свою работу. И все только
потому, что никак не мог заставить себя по вечерам заводить будильник.
Мне было ужасно жалко ее, когда она просыпалась утором вместе
со мной от звонка. Когда вбегал в офис и встречался с начальником,
внутри себя клялся, что сегодня точно заведу, но вечером все опять
повторялось. Она не знала об этом, думала, что у нее крепкий сон
и поэтому она ничего не слышит. Я не разубеждал.

Однажды, года четыре назад мы поехали в Чили. Хотелось посмотреть
Анды. С чего-то вдруг испугались, что состаримся и никогда не
увидим. Первый раз обратили внимание, когда их в «Клубе путешественников»
показывали и с тех пор просто заболели. Не поверите, нам даже
одинаковые сны снились, будто мы идем в Анды. Просыпались по утрам,
спрашивали, что снилось и не верили друг другу. Наваждение какое-то.
Мы все обдумали, скопили денег и отправились. С визой была куча
проблем, но в итоге все утряслось. Билеты на самолет — целое состояние,
но денег хватило, тем более, что ни развлекаться, ни останавливаться
в гостиницах мы не собирались. После перелета наняли машину и
поехали по длиннющим чилийским дорогам. Около тысячи километров
с юга на север. До места добирались чуть не двое суток, попеременно
ведя машину. Пока ехали, я все старался подольше ее не будить,
чтобы она набралась сил для восхождения. А она спала у меня на
плече и иногда что-то неразборчиво бормотала во сне. Ей, наверное,
снилось что-то летнее, потому что она была такая теплая, что можно
было не включать в машине обогреватель. Я терся щекой о ее волосы
и хотел, чтобы так продолжалось всегда. Потом она просыпалась,
закуривала, смотрела на часы и, обнаружив, что проспала гораздо
больше положенного, говорила: «Перебирайся». Не выпуская сигареты
из зубов, она держала одной рукой руль, пока я не оказывался у
нее за спиной. После этого она занимала место за рулем. Может,
это не очень хорошо в плане безопасности, зато не приходилось
останавливаться. К тому же шоссе было пустынно.

В итоге мы приехали на север Чили, неподалеку от границы с Эквадором.
До этого там неподалеку побывали наши друзья, поэтому мы в целом
представляли, куда едем.

Про вершину ходили интересные слухи. Индейцы считали, что гора
обладает некими магическими способностями. Духи там живут или
что-то вроде того. А название ее переводится как «смерть» или
«испытание». Забавно, правда? Но мы — люди прагматичные, поэтому
на такие вещи внимание не обращали. Ничего сложного для мало-мальски
умеющего альпиниста в ней не было, вполне можно было подняться
даже и в одиночку. Была бы она на Кавказе, мы бы и смотреть на
нее не стали. Просто очень уж хотелось побывать в Андах, да и
времени было в обрез. Как раз только на такой пустяк и хватило
бы.

На место приехали после полудня. Машина скрипнув гравием остановилась.
Местом оказалась небольшая площадка в конце проселочной дороги,
вся сплошь покрытая большими черными камнями в белых прожилках,
словно корешки трав в черноземе. Камни были сплошь в острых выступах,
отчего походили на огромные орудия пещерного человека. Кроме того,
на площадке стояла хижина, построенная бог знает из чего и бог
знает когда. В стенках дома были стволы каких-то чахлых деревьев,
доски, куски фанеры, настолько ветхой, что, казалось, она рассыплется
от простого прикосновения пальцем. Вход был занавешен чем-то вроде
пледа, сильный пронизывающий ветер жестоко трепал его. На крыше,
больше похожей на растрепанное воронье гнездо, из вороха веток
торчала покосившаяся жестяная труба, за которую цеплялась тонкая
струйка дыма. Я потянул носом воздух, запах был странным — будоражащим
и успокаивающим одновременно. «Странно, чем тут топят?»,— подумал
я. Вокруг росло несколько голых кустарников, даже на вид жестких,
как проволока. Я слышал, что они почти не ломаются и крепкие,
как железо, вряд ли такими можно было топить. Видимо дрова приходилось
таскать издалека.

Ветер особенно сильно дернул плед на двери, тот откинулся и перед
нами появился хозяин хижины. Вид его несколько заворожил меня,
хотя за время дороги мы успели достаточно насмотреться на местных
жителей. Дело даже не в том, это был индеец, их мы тоже видели
предостаточно. Он мог быть кем угодно и все равно привлекал бы
к себе внимание. Бывают люди, на которых хочется смотреть помимо
воли. Попадая в кино они становятся хорошими актерами, если, конечно
же, обладают хоть каплей таланта. Они могут делать на экране все,
что угодно, хоть полчаса завязывать шнурки, а