Лаборатория слова

В самом начале своей монографии Психоделическая теория информации¹ Джеймс Кент проясняет собственную позицию по поводу некоторых, центральных для его исследования, понятий: “Психоделическая теория информации не пытается предоставить точные определения таких понятий, как сознание, восприятие, или психоделическое состояние. Вместо этого, она стремится смоделировать некую аппроксимацию психоделического сознания, построенную на известных функциях и пределах человеческого восприятия и когнитивной способности.” В этом отношении его подходы очень близки к нашим собственным: больше всего мы не хотим заниматься спекуляциями, столь привычными сегодня в академическом мире гуманитарных наук. Не хотим заниматься ими – по той причине, что психоделика представляет собой реальный феномен, и ей не нужны подпорки и костыли в виде ненужных и надуманных терминов и определений. Я полагаю, что любая сложная теория или система взглядов должна быть по возможности разгружена и спрямлена (being streamlined), избавлена от всех необязательных и малосущественных элементов.

Вероятно, здесь следовало бы повторить один немаловажный тезис, на котором я подробно останавливался в своём Введении в теорию психоделики:² при построении концепций этой теории я стараюсь как можно чаще пользоваться бритвой Оккама и без необходимости не умножать сущности, – иными словами, не вводить избыточных терминов, понятий и классификаций. Именно поэтому я не берусь рассуждать о том, какой именно бывает энергия, присутствующая в тексте; – можно ли разделить её, скажем, на условные классы или типы – в зависимости от того, в каких текстах она присутствует или какие ощущения вызывает у читателя. Примерно таким же образом я не берусь судить и о пси-эффекте: какие его разновидности или типы можно выделить, каким именно образом (и куда) он изменяет состояние сознания, и т.д. Дело в том, что в теории психоделики, как и в любой другой теории, различных классификаций можно придумать множество. Но вопрос заключается в том – будут ли они прояснять сущность предмета, или же будут сам предмет (и без того крайне непростой) ещё более усложнять? Не станут ли в последнем случае читатели (а вместе с ними – и мы, теоретики и исследователи вопроса) рабами этих классификаций, способных оказаться, с высокой степенью вероятности, надуманными и искусственными, а вовсе не отражающими истинную природу вещей?..

 

Задача, с которой мы сталкиваемся, вводя классификации, отнюдь не является пешеходной, и излишняя её тривиализация зачастую оказывается крайне опасной. Чтобы проиллюстрировать её, рассмотрим хорошо всем знакомое колесо. Если мы, изучая колесо, вначале зададимся вопросом – какими бывают колёса, на какие типы делятся, как их возможно классифицировать, – то сразу становимся заложниками неких систем взглядов, основанных на самых различных принципах. Одной из классификаций могла бы стать функциональность колёс с точки зрения реализации передачи крутящего момента, и мы бы углубились в рассмотрение шкивов ременных передач, зубчатых колёс редукторов, катков фрикционных передач, и т.д. Можно было бы задать классификацию колёс особенностями их формы, и тогда мы потерялись бы в барабанах, кривошипах, валах, червячных колёсах... Наконец, можно было бы привязать классификацию к виду тех машин, в которых сами колёса используются, и в этом случае мы бы исследовали  часовые шестерни, колёса подвижного железнодорожного состава, роторы электродвигателей, автомобильные колёса, турбины... Но если мы берёмся рассматривать колесо с точки зрения классической механики, то должны прежде всего вспомнить, что оно представляет собой геометрическое тело, имеющее форму круга, функциональным назначением которого является вращение вокруг оси, либо вокруг мгновенного центра скоростей, т.е. точки, скорость которой в данный момент времени равна нулю, – и все наши дальнейшие теоретические исследования колеса и принципов его работы должны базироваться на этом общем определении, а не на тех классификациях, к которым мы могли бы привязать себя.

 

Дело в том, что неправильные в методологическом отношении или излишние (избыточные) классификации не расширяют семантическое поле исследуемого предмета, а лишь дробят его. Злоупотребление привязанностью к классификациям разного рода не раз приводило к появлению застойных явлений в истории развития различных наук, поэтому в таких вопросах следует быть крайне осторожными. По этой причине, стремясь развивать дальше теорию психоделики, мы стараемся обходиться лишь самыми общими классификациями, – чтобы не нарушать естественности в понимании предмета и, таким образом, косвенно не создавать препятствия к его дальнейшему развитию.

Попробуем представить себе сомелье, который на аукционе выгодно приобрёл большой контейнер с бутылками вина, изъятыми сотрудниками Интерпола у контрабандистов. Сомелье очень доволен приобретением, но его проблема заключается в том, что контрабандисты, в целях безопасности переправки через границу, посдирали с бутылок все этикетки. При этом известно, что среди содержимого контейнера находится несколько поистине бесценных бутылок Château Lafite; однако и другие красные вина, находящиеся в контейнере, тоже весьма хороши, хотя и происходят от других, менее известных, производителей.

 

Вопрос состоит в том – какой подход следует избрать сомелье? Каким образом ему устанавливать, в каких бутылках что содержится? Полагаться ли целиком на собственный вкус – в надежде, что тот не подведёт? Или перетасовать все бутылки – и предлагать их в случайном порядке, объясняя посетителям, что кому-то из них может невероятно повезти? Наш сомелье решает эту проблему иначе: он, откупорив каждую из бутылок, отбирает немного вина и, разлив его в маленькие рюмки, преподносит в качестве комплимента нескольким из своих постоянных клиентов, о которых ему известно, что они регулярно заказывают хорошие вина и высоко ценят тонкость и сложность их букета. При этом сомелье вообще никому ничего не объясняет, а делает это в виде особого жеста гостеприимства – в отношении завсегдатаев ресторана. И лишь после того, как эти понимающие толк в винах специалисты выразили свой восторг по поводу презентованного им образца, он продаёт оставшийся в бутылке Шато Лафит – по астрономической цене – тем посетителям, которые горят желанием его попробовать.

 

Нечто подобное мы проделываем при выяснении – психоделичен ли тот или иной текст, или нет. Многим читателям сложно понять – каким образом, с высокой степенью достоверности, можно установить – психоделичен ли стих, если восприятие пси-эффекта, как уже много раз постулировалось нами, остаётся всегда субъективным? Ответ весьма прост: тестировать текст необходимо, во-первых, на тех, кто входит в его целевую аудиторию (а идентифицировать тех, кто в неё входит, – для разбирающегося в литературе специалиста – сделать не сложно); а во-вторых, эти люди должны понимать толк в психоделике, – другими словами, они должны быть способны ощущать пси-эффекты при прочтении различных типов психоделических текстов. Таких людей сегодня достаточно много среди моих друзей и приятелей, увлекающихся поэзией, но их можно находить и среди тех, кто большого интереса к литературе не демонстрирует. В этом нет ничего странного: способностью остро ощущать психоделику (а она связана с умением воспринимать тексты, "пропуская их через себя", а не просто сканируя "в режиме автопилота") могут обладать и люди, чтением серьёзно не увлекающиеся, – подобно тому, как сильно чувствительным к букету вина нёбом могут обладать и люди, в принципе не разбирающиеся в винах.

 

Я много раз повторял, что совершенно не чувствительных к психоделике читателей мало; их не более 5-10% от всей читательской аудитории, и в данном случае моё заявление основывается на длительном личном опыте (а также опыте моих близких друзей) наблюдения за реакциями читателей, количество которых измеряется многими сотнями и даже тысячами. С другой стороны, количество сильно чувствительных к психоделике читателей (т.е. таких, которые способны воспринимать почти любые её типы) ограничивается приблизительно 20-25%. А это означает, что остальные 70% читателей имеют выраженную чувствительность к одним типам пси-эффекта, но мало чувствительны к другим типам. Поэтому, всегда важно правильно установить рамки целевой аудитории для конкретного текста, и уже затем проводить оценку его психоделичности, – мало доверяя данным, полученным при изучении реакции на текст случайной аудитории.

Многим читателям может показаться любопытным тот факт, что подавляющим большинством профессиональных филологов эта характеристика текста тщательно избегается, и даже упоминание о ней в научных работах считается недопустимым. Почему? – На этот вопрос легко ответить: ибо принято думать, что энергетика относится к разряду наиболее спекулятивных и псевдонаучных терминов, особенно излюбленных некоторыми литературными критиками и журналистами (в т.ч. и тележурналистами), на чьи слабо аргументированные мнения, провокационные статьи и передачи не принято ссылаться в академических кругах.

 

Безусловно, очень сложно поспорить с тем мнением, что понятием энергетики рутинно злоупотребляют, а точнее – используют его необоснованно, зачастую просто неверно. Энергетику постоянно путают с эмоциональностью, с патетичностью, с высокой гражданственностью, с истеричностью, наконец, с религиозным пафосом. Более того, эмоциональную окраску текста многие горе-аналитики, подвизавшиеся на нивах литературы, трактуют в терминах энергетики: "весёлые стихи – значит, положительная энергетика; печальные – значит, отрицательная". К сожалению, приходится подчеркнуть, что подобные взгляды демонстрируют не просто предельно примитивное понимание теми, кто их высказывает, неких существенных (и даже фундаментальных) принципов построения художественных текстов; гораздо хуже то, что такие взгляды дискредитируют саму терминологию, которой пользуются их носители.

 

И несмотря на всё сказанное выше, нам представляется совершенно необходимым вернуть понятие энергетики текста в русло научности, примирить с ним теорию литературы. А для этого следует очистить это понятие от всего наносного и надуманного, сделать его независимым от системы эстетических и этических координат, относительно которой текст оценивается или рассматривается. Энергетика – это не сосуд, в котором текст доставляется читателю или критику; напротив, сосуд – это художественный текст, а вот преподносится ли в этом сосуде вода или крепкий алкогольный напиток – как раз и будет определяться собственной энергетикой текста. Напитки могут быть самыми разными на вкус, но в конечном итоге важен не вкус, а содержание алкоголя. Джин, виски, коньяк, водка, ром, текила... Кому-то нравится одно, кому-то – другое, некоторым – вообще безразлично, что пить, лишь бы покрепче. Но – вне зависимости от вкуса пьющего – можно утверждать, что крепкие напитки несут в себе заряд определённой энергии, которую наш организм способен самостоятельно усваивать, а наше сознание – отслеживать. Если продолжить наш мысленный эксперимент, заменив крепкие напитки на слабые, – скажем, на вина или фруктовые соки, – то опять найдутся любители и нелюбители тех или иных вкусовых сочетаний, однако любой пьющий сразу заметит, что количество энергии, получаемой его организмом от потребления аналогичных объёмов слабых напитков, существенно ниже, чем от крепких. 

Нечто подобное происходит и при чтении художественных текстов. Если отвлечься от их вкуса (оцениваемого в терминах соответствия или несоответствия нашим персональным эстетическим и этическим аксиологическим шкалам) и стараться отслеживать исключительно их воздействие на наше восприятие, то мы заметим, что некоторые тексты – помимо нашего желания – начинают нас "утаскивать" (или "подхватывать", как поток воды, или "потряхивать", как слабые разряды электричества), облегчая нам их восприятие, без нашего осознанного или выраженного намерения входя с нами в зацепление, самопроизвольно "прилегая" к нам таким образом, как если бы они были скроены индивидуально для нас. Вот это и есть проявления энергетики текста, только нужно понимать, что сам процесс восприятия этой энергетики – интерактивный, а потому невозможно рассматривать его в отрыве от воспринимающего текст читателя. Ничего лженаучного и в этой концепции нет; достаточно вспомнить о фармакологии, фармацевтических формулах и физиологически-активных препаратах. Когда мы говорим о сильном антигистаминном препарате или о сильном седативном средстве, мы ведь не подразумеваем, что сила этих препаратов будет рассматриваться кем-то безотносительно фармакокинетики их введения, – и вообще, вне связи с пациентом, их принимающим, не правда ли? Все понятия существуют лишь в рамках определённого контекста, вне которых они теряют всякий смысл, и если мы выскажемся в том духе, что кофеин – сильный энергетик, а потому напитки, содержащие его в заметных концентрациях, не следует употреблять непосредственно перед сном, то едва ли кому-нибудь придёт в голову – спрашивать, можно ли использовать кофеин в качестве высокоэнергетического топлива для реакторов атомных электростанций.

 

Энергетика стихотворения – объективная характеристика текста (а точнее – процесса взаимодействия текста с читателем); она не зависит от системы взглядов, в рамках которой текст написан, от веры и убеждений автора, от эстетических координат, относительно которых поэтический текст может рассматриваться, от эмоционально-интеллектуального модуса читателя. По большому счёту, можно сказать, что сама суть стихов – это та энергия, которой они обладают, – энергия, поданная нам в эстетически приемлемой (для нас) форме. Можно найти множество черт и характеристик, которые делают стихи элегантными и приятными для чтения, но энергетика к этим чертам не имеет никакого отношения.

 

Одной из характерных особенностей стихотворений с высоким энергетическим потенциалом является их искренность; в таких текстах личное мировосприятие автора проявляется максимально ярко. Малейшая толика притворства, неискренности, нарочитости – моментально приводит к тому, что энергетика текста падает практически до нуля. Интеллектуально развитым и эмоционально подвижным читателем подобная неискренность в тексте считывается, как правило, очень легко и однозначно.

 

Отчасти, это приводит к тому, что всё большей популярностью начинают пользоваться стихи иронические и самоироничные (стёбные), поскольку в них позиция автора представлена утрированно-легкомысленной, ненарочитой, – и это позволяет таким текстам быть воспринимаемыми взыскательным читателем без отторжения. Разумеется, далеко не все стёбные тексты несут в себе заметную энергетику; можно предположить, что в среднем частотность обнаружения текстов с высокой энергетикой среди произведений стёбного характера будет примерно той же, что и среди всех остальных произведений. Но в целом – можно согласиться с тем тезисом, что стёбные (или отчасти стёбные) тексты проще наполнять энергией, чем тексты серьёзные.

 

Постараемся внести ясность: энергетический потенциал текста – это способность текста взаимодействовать с читателем таким образом, чтобы задействовались глубокие механизмы восприятия, дающие читателю ощущение энергетической связанности с произведением или с его отдельными частями. Самым интересным здесь оказывается тот факт, что такая взаимная "связанность" между читателем и текстом имеет выраженную полярность, которая проявляется в следующем: читатель либо накапливает энергию от взаимодействия с текстом, либо расходует её в результате такого взаимодействия; и в последнем случае потерянная энергия оставляет у него ощущение опустошённости. Выражая то же самое несколько более метафорическим языком (при всём том, достаточно точно передающим субъективные ощущения читателя), можно сказать, что "энергетические" тексты либо наполняют читателя "силой", либо выпускают эту "силу" из него, заполняя его "слабостью".

 

В нашей интерпретации, энергетический потенциал текста имеет знак – "плюс" или "минус", и в зависимости от этого меняется полярность связи в диполе «текст–читатель». При положительной энергетике текста эта связь (можно было бы назвать её "вектором потока энергии") направлена от текста к читателю, при отрицательной – от читателя к тексту. В произведениях, не обладающих заметной энергетикой, такая связь амбивалентна (либо, попросту говоря, очень слаба).

Энергетика текста – понятие сложное, – как само по себе, так и по той причине, что привязывается одновременно к двум разнородным системам: временной и собственно-текстуальной. Временная система связана с тем обстоятельством, что энергетика любого текста воздействует на читателя во времени; она не предполагает мгновенной передачи или мгновенного развития импульса, – поэтому при её рассмотрении приходится учитывать и динамику развития энергетических структур самого текста, и общий для них всех лаг, определяющийся интерфейсом "текст–читатель".

 

Текстуальная система энергетики текста привязана к тем энергетическим структурам, которые, наподобие митохондрий в клетках растений, способны производить энергию, а мы (читатели) способны воспринимать эту энергию вне эмоционально или эстетически обусловленной системы формирования личных мнений и контролируемых ею триггеров сигналов приятия/неприятия. В случае психоделики – это те самые экспрессии и трансфиксии, которые мы подробно рассматривали в предыдущих работах.^2,3 В своей книге Вселенная в ореховой скорлупе⁴ Стивен Хокинг пишет: “Все известные частицы во вселенной принадлежат к одной из двух групп: фермионам или бозонам. Фермионы являются частицами с полуцелым спином (таким, как ½), и они образуют обычное вещество. Их энергии основного состояния отрицательны. Бозоны представляют собой частицы с целым спином (как то: 0, 1, 2), и они обусловливают силы, действующие между фермионами, такие, как сила гравитации и свет. Их энергии основного состояния положительны. Теория супергравитации предполагает, что у каждого фермиона и у каждого бозона имеется суперпартнёр [некая частица], обладающий спином либо на ½ большим, либо на ½ меньшим, чем его собственный. ... Таким образом, в схеме супергравитации мы имеем равенство количества бозонов и фермионов.” (пер. ЧГ)

 

По аналогии с приведённым пассажем о фермионах и бозонах, из которых состоит всё известное науке вещество, теория психоделики постулирует, что в энергетической схеме любого текста присутствуют только две группы структур: экспрессии и трансфиксии. При этом, всё последующее многообразие возникающих в произведениях энергетических эффектов, которые способны регистрироваться читателем, исходит из комбинации (включая наложение, сложение, juxtaposition, и т.д.) именно этих двух структур. В отличие от теории супергравитации, постулирующей равенство количества фермионов и бозонов, теория психоделики не лимитирует себя введением подобных труднодоказуемых исходных предположений; вместо этого она предлагает следующий королларий: энергетические текстовые структуры, не состоящие из экспрессий и/или трансфиксий, невозможны. Таким образом, приняв, что реализация любого энергетического механизма в произвольном тексте осуществляется посредством задействования экспрессий и трансфиксий, исследователь переходит на новый уровень понимания самой сущности энергетического взаимодействия текста с читателем, – особенно, учитывая тот факт, что мы уже успели довольно подробно изучить и описать как экспресси, так и трансфиксии – в отношении их свойств, характеристик и функциональных особенностей.^2,3

 

Сложность понимания самого понятия "энергетики текста", в частности – филологами, заключается в относительной "расплывчатости", субъективности, которые в него привносятся. Во-первых, энергетика текста – это характеристика, которая проявляется ТОЛЬКО при взаимодействии текста с читателем, но обусловлена она именно текстуальными (а не какими-то иными) элементами или структурными образованиями. Во-вторых, с точки зрения собственно-текста, энергетика его зависит, с одной стороны, от его микроструктуры, – то есть, от элементов низкого уровня, которые работают в самосогласованном режиме, а с другой стороны – от экспрессий и трансфиксий, которые существуют на уровне мезоархитектоники организации текста.^2,3,5 Но для правильного понимания того, как это всё �