Комментарий | 0

Шломо (Соломон). Научная реконструкция (5)

 

 
Эрнст Фукс. Царь Соломон. 1963 г.
 

 

5

Шломо — Шуламит

 

Лань любимая,
серна прекрасная,
её любовь тебя поит ежечасно,
её любовь тебя постоянно возносит
(Восхваления 5:19).

 

Даже поверив в авторство Притчей Шломо зрелого мужа, а Коѓелета — мудрого старца Шломо, представить Шломо, которого знаем из книги Цари и Повестей лет, автором Песни песней никак невозможно. Однако Традиция упряма в стремлении к гармонии человеческой жизни. Казалось бы, почему бы не объявить автором Песни песней Давида? Но тому столько выпало, столько досталось, что ещё что-либо способно лишь навредить цельному образу по-своему очень цельного человека. А вот образ Шломо, который, как полагают, совсем юным (двенадцати-, четырнадцатилетним) вступил на престол, великая песнь великолепно дополнит. Вот Некто, обладающий и властью и смелостью, возможно, желая польстить великому, но «сухому» царю, без колебаний и написал первый стих, обычно выступающий в роли заглавия: Песнь песней Шломо. 

Книга не имеет чёткой композиции, напоминая сборник пронзительных обращений, чувственных описаний, выразительных диалогов, пронизанных единым лейтмотивом любви её и его, повторами строф, выражений. Текст мастерски создает иллюзию зримой реальности, перемежающейся с реальностью сновидений: он приходит к ней и исчезает, она бросается на поиски и находит, сон оборачивается явью, а явь становится сном. Всё происходит в мире запахов, красок и звуков, в книге всё чувственное ощутимо, а ощутимое чувственно.

В Песни песней нет умозрений, в ней нет ничего искусственного. Слова, обозначающие творения рук человека, словно «поглощаются» природной лексикой, «тонут» среди названий благовоний, цветов, деревьев, птиц и зверей. Он и она, говоря друг о друге, находят сравнения в мире природы, ничего отвлечённого в этом чувственном мире им, по крайней мере, здесь и сейчас совершенно не нужно.

 

Песнь песней Шломо.
 
Будет он целовать меня поцелуями уст,
ласки твои лучше вина.
 
Запах масла чудесен, разлитое масло — имя твоё,
потому девушки любят тебя.
 
Влеки меня за собой — побежим,
привёл меня царь в покои свои —
будем радоваться с тобой, веселиться,
вспоминая ласки твои слаще вина,
верно, любят тебя
(Песнь песней 1:1-4).

 

Что же это за имя, которое она сравнивает с благоуханным маслом? Кто же этот царь, который приводит её в покои свои? Он и пастух, и за трапезой царь, любимый, влекущий её в «дом вина». Она слышит его голос в горах, он «подобен газели// или же оленёнку», он «смотрит в окна» и вновь зовёт: «За мною иди!» (там же 2:4, 8-10)

Она в поисках любимого мечется по городу, «и — нашла,// кого моя душа полюбила» (там же 3:4). Кого же нашла она? Царя? Пастуха? Каково имя его, благоухающему маслу подобное? Ответа нет. Да и кто на вопросы эти может ответить, если явь похожа на сон, а сон яви подобен? А главное, к чему вопросы, ответы, когда песнь влечёт читателя, в покои царские настойчиво увлекает. А там всё настолько роскошное, великолепное, воистину царское, всё так нежданно-негаданно, парадоксально напоминает об авторе Притч с их мудростью величайшей, или даже того боле — Коѓелета с его невыносимой печалью, что не до ярких красок и волнующих запахов, одним словом, увы… не до любви.

 

Вот, ложе Шломо,
шестьдесят воинов круг него,
лучших Израиля воинов.
 
Все держат меч,
опытные в бою,
у каждого меч на бедре
от страха ночного.
 
Царь Шломо сделал опочивальню себе
из ливанских деревьев.
 
Столбы сделал серебряными,
золотым — покрывало,
сидение — красное,
внутри любовью наполнена
дочерей Иерушалаима.
 
Дочери Сиона, идите, смотрите
на царя Шломо,
увенчанного матерью короной в день его свадьбы,
в день веселия сердца его
(там же 7-11).

 

            Трудно поверить, что хозяин такой опочивальни способен воспеть песнь любви. Да и он ли, Шломо, пронзительные слова сказал о любимой? Было ли у него время так внимательно рассматривать свою «милую»? Может, его пастух подменил? У того обязательно найдётся время увидеть её глаза, напоминающие ему голубей, волосы, похожие на «стадо коз», зубы, белеющие, как стадо стриженых овец, «поднимающихся после купания» (там же 4:1-2).

Но, похоже, что-то случилось. Пастух исчезает. На его месте кто-то другой появляется, и для него её губы — «как багряная нить», а щёки — «как доли граната». И тут вдруг, непонятно, внезапно: «чудесны твои речения», и тем более: «Как башня Давида, шея твоя,// великолепная,// тысяча щитов на ней висит// и воинские колчаны» (там же 3-4). Странные сравнения в речи пастуха появились, трудно представить, что волосы милой напомнили царю «стадо коз».

Текст хочет нас обмануть? Текст хочет запутать нас, то пастуха, то царя взору нашего подставляя? Или он сам обманут, запутан, глядя на её влекуще одурманивающую красоту? Да и как не сойти с ума, представив себя пастухом, или царём вообразив, увидев: «две груди твои, как два оленёнка,// близнецы газели,// в лилиях пасущиеся (там же 5).

 

Ты похитила сердце моё, сестра, невеста моя!
Одним взглядом своим сердце похитила,
одним ожерельем шеи своей.
 
Как прекрасны ласки твои, сестра, невеста моя!
Ласки твои лучше вина,
а запах масла — всех благовоний.
 
Мёд источают твои губы, невеста!
Мёд, молоко под твоим языком,
запах одежды твоей, как запах Ливана.
 
Сад затворённый — сестра, невеста моя!
Затворённый источник, родник запечатанный
(там же 9-12).

 

            После этого, от красоты опьянев, не только род занятий своих можно забыть, но и имя запамятовать. Да и какая разница, если сейчас он — любящий и любимый, а она — любящая и любимая.
 
Пришёл я в мой сад, сестра, невеста моя,
собрал мирру свою
с благовониями своими,
свои соты я ел
с мёдом своим,
вино своё пил
со своим молоком,
ешьте, друзья,
пейте, пьянейте, любимые
(там же 5:1).
 
            Царь? Пастух? Право, пустое! Он теперь никто, он теперь — только любимый, которому она отворила, а он «скользнул и исчез». А её, ищущую любимого, больную любовью, «стражи, обходящие город,// избили, изранили» (там же 6,7).
 
Заклинаю вас,
дочери Иерушалаима,
если моего любимого вы найдёте,
что ему скажете?
Что любовью больна я.
 
— Что в твоём любимом не как у любимых,
прекраснейшая из женщин?
Что в твоем любимом не как у любимых,
что ты нас так заклинаешь?
 
— Мой любимый бел и румян,
из десяти тысяч отличен.
 
Голова его — золото, злато,
вьются волосы, как ворон, черны.
 
Глаза его, словно голуби
в потоках воды,
моются в молоке
в оправе сидящие.
 
Щёки его, словно посадки из благовоний,
грядки запахов,
губы — лилии,
мирру текучую источающие.
 
Руки его округлые золотые,
со вставленными хризолитами,
твёрдый живот слоновой кости,
покрытый сапфирами.
 
Его голени — мраморные столбы,
поставленные на подножия золотые,
вид его, словно Ливан,
как кедры, отличен.
 
Уста его сладкие,
весь он вожделен,
это любимый мой,
это мой милый,
дочери Иерушалаима
(там же 8-16).

 

Кто же произносит это? Кто превозносит любимого? Пастушка? Каково имя её? Только в предпоследней главе мы слышим, как подруги её окликают:

 

Вернись, вернись, шуламит,
вернись, вернись, на тебя поглядим!
(там же 7:1)

 

В оригинале: הַשּׁוּלַמִּית (ѓашуламит). Артикль ה указывает, что шуламит не имя собственное, а, скорей всего, укороченное הירושלמית (ѓаиерушалмит) — иерусалимка. Однако, как мы знаем, от прозвища до имени — один шаг. Так что можно написать и с заглавной, тем более что, подобно тому, как пастух напоминает царя, а пастушка обоим близка, так и имя царя-пастуха напоминает имя любимой и возвращает нас к первому стиху Песни песней, назвавшему автора.

Шломо — Шуламит.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS