Жизнь как есть

«И вот на чём вертится мир» (из «Е. Онегина»)

Наезжать в родной городок я ещё наезжал. Было где и преклонить голову на ночь, и упереть локти в накрытый стол. Добрые люди принимали меня, улыбались мне – и гоня от себя мысли, чтó они обо мне думают, я уходил бродить по улочкам – заповедникам памяти. Сирень в том году уродилась буйно – дестями невесомой белизны парила в гуще умытой зелени и гроздями тёмно-тяжёлых тонов свисала из-за заборов. Я шёл мимо, пригибал к себе и нюхал всякий цветастый пахучий сгусток – и вдруг чуть не сшиб с ног двух встречных малых. Младший, лет семи, за компенсацию солидно попросил закурить. Лживо, но педагогично я развёл руками. А старший ему очень серьёзно: «Вот видишь: люди не курят – не то что ты!»

Но что же я хотел сказать о добрых людях, что вырастают из этих чудных детей? И о тех близких, кому невниманье моё пошло лишь на пользу – кто закалившись в невзгодах и достигнув больше чем я, всё же добром меня поминал и слал при оказии знаки участия. Поблагодаривши их раз и другой и столько же попрощавшись, остаётся всё реже тревожить собой. А когда-то решиться – и отрезать совсем. Что толку мельком заявлять о себе, не умея понять, чтó человеку хотелось услышать? Иное дело готовность выслушать – когда скупые чьи-то слова вот-вот прорастут в излияния. С душевного пылу и жару нет-нет и обронят здесь люди нежданное, ошеломительное, – я любил подмечать и ловить такие крупицы. Но лишь когда был молодой, лопоухий. А теперь в общеньи со мной всякий подумает: «Вот старый лис... – не сболтнуть бы ему чего!» И, как и я, дистанционно дичатся, блюдя, как у дипломатов, симметричные меры. Бывало, зовут к себе – приехать, зайти, посидеть, – но чувствую: как бы хотелось им, чтобы это было нужно мне! И чтобы был я готов ради того на отпуска и сборы, презенты, вокзалы-чемоданы... Но не готов я к тому и отговариваюсь – да хоть аллергией на дороги. Хотя не укачивался никогда – я ли не вырос на штормовом нашем лимане?

Знавал я умевших помочь, облегчить не то что по зову – без всякого спросу. А отплатить им нечем, да они и слова такого не знают. Всё что могу – не лениться их вспоминать, хотя и немного чем ещё в жизни осталось мне заниматься. Жаль, что не знают они о том – а если узнают, скорей улыбнутся смешливо, чем будут растроганы. Представив такое, вдруг начинаю видеть, как с птичьего полёта, всю эту сложную драму взаимных оценок и мнений. Есть такая машина – называется «грохот». В ней множество разных решёт – пускают на них сыпучие смеси и дают им качаться, переваливаться и грохотать – отсеивать негодное и балластное. Так и мы с нашими близкими и далёкими катимся и грохочем по ступенчатым – всё вниз, под уклон – решётам всеобщей жизни. Калибруются наши соседи для нас, а мы для них согласно каким-то качествам и оценкам – однако в конце чуть не всё, что знали о ком-то, уходит в памятный, но уже бесполезный отсев. Что осталось на моём главном, контрольном сите? Образы, мне дорогие и может живые ещё – и хочется встретиться с ними, и страшно это представить. С Лебедем сойдёмся ещё раз вживую – несуразно и спешно (обоих тянули дела) – в тесной забегаловке, в компании с его женой, с тёплым, идиотски пенящимся пивом. Правда, потом наверстали эпистолярщиной: былое так в ней вспылало, будто и не было былым – да только тлело потом и рдело лохмотьями ломкого пепла...

Дар общения у людей – это от щедрой природы, – но вдруг ощущают люди, что это не только дань естеству, но и что-то от драматического искусства. И видя себя драматургами, начинаем взводить подходы и поводы, стратегии, иерархии и морально нагруженные развязки. Как известно, вся человечья мудрость прописана в Библии. Эту «книгу книг» написали евреи – но видимо и всё написанное евреями можно приравнять к ней. Так вот, родоначальник новейшей глубинной литературы (главка «Писатель от Бога») вывел такой эпилог. Двое друзей в молодости встречались каждый день, потом всё реже и реже. И вот совсем постарели, набравшись мудрости через край, и один из них думает: «Встречаться ли нам ещё?» И решает: «Пусть он ко мне изредка заходит, я буду рад. Но я к нему – никогда!» Доверимся опыту сердцеведа: таков последний баланс человечьих общительных сил. А объяснение просто: самого-то последнего в жизни экзистенциального одиночества никак не минуешь! Так почему не закаляться от этой «простуды» как от обычной – загодя, постепенно сужая разговорно-общительные дозы?

***

Вот общение, как оно есть. Прихожу по рабочим делам на завод – производственную мощность нашего научного института. К кому ни ткнись, все жутко заняты или делают вид. Какой ни нацепи на себя деловой вид – бесполезно – оторваться не могут от усердия к поставленным задачам. Неловко даже со своими пустяками – выйти что ли во двор перекурить? Не успеваю затянуться – откуда ни возьмись один, другой, третий – кто с вопросом, кто с новостью, кто с анекдотом – просто шли себе мимо, но никак не могут пройти!

Работал там у нас чудной старик – простой, как валенок, весь кривой, косой, косноязычный – не то сторож, не то уборщик. Он очень любил, когда на завод прибывали «из верхов». Въезжают парадно во двор, выходят из новеньких джипов – все важные такие. Тут же к ним всё заводское начальство – бегут, окружают, лыбятся, спешат отчитаться. Ну, чтобы те вовнутрь, в цеха не спешили – там, как всегда, хвастаться нечем. А наш старикан тут как тут – бросит подметать, подковыляет и ходит, трётся возле кружка в дорогих пиджаках, выставив ухо – он ещё и глуховат был. Из Министерства, кто про него не знал, так даже пугались, шарахались. Сколько ему пеняли, шугали прочь – ничто не брало. Да и не слышал он толком их разговоров, да ни черта бы из них и не понял. И не того ему надобно было – высоких тайн, интриг, посвящений... А лишь невдомёк ему было: как это, если столпилась в его дворе куча людей – и не добавить к ней себя?!

А теперь извиняйте: немного любимой теории. Людская общительность в её чистом, без пользы, виде – от такой же животной. Звери, свободные от дел, тоже любят поговорить: сообщают соседу что-то занятное то поворотами тела, то жмурясь, то пофыркивая. А слушатели всё схватывают на лету – по одному лишь мельканию форм в их поле зрения. И у людей такое сохранилось: был ещё недавно «язык вееров» на балах, когда красавицы умели, складывая по-разному эти штуки, верча ими, обмахиваясь или оставляя висеть на шнурке, назначать свидания, узнавать и выдавать тайны и даже подвизаться в политике. Сегодня, с этими у каждого светящимися экранчиками перед глазами, убывает у людей всего исконного и непосредственного. Раньше как было в селе? – хозяин занят работой, а гость приходит, садится рядом, смотрит и отдыхает. Редкие замечания, реплики учащались, перерастали в разговор, монолог – и тут же тянулись отовсюду люди – ведь сама развернувшаяся беседа была событием! И как-то веско разнилось: молчать и думать что-то своё с кем-то ещё или то же самое совсем одному. Само развитие, усложнение индивидуальной психики велело разумным существам собираться и проводить вместе какое-то время – не совещаясь о важном, не обсуждая способы пропитания или происки враждебных племён. А почему? – исчезали тогда или меньше были заметны непонятные выражения и подозрительные «печати» на лицах родственников и соседей – знаки чего-то тайного и замышляющего внутри у них.

Но мало-помалу и досужее пребывание рядом делалось внутренне напряжённым. Труднее становилось верить внешне открытому знакомому облику – как будто за ним скрывался другой, ещё нераспознанный. Одно дело, когда все возле тебя как будто один ты, раздавшийся во многих копиях. А теперь не только вокруг тебя не стало видно тебя – теперь и внутри у тебя будто имеется кто-то другой и ждёт только мига, чтоб тебя огорошить собой. Эти новые сложности беспокоили, – и как реакция на них сложился «общительный» этикет и всякие специальные церемонии. Чтобы участники сборищ не сверлили друг друга взглядами, а хотя бы разыгрывали какие-то сцены – что-то для всех понятное. Так возникло торжественное отправление обрядов и культов – а затем ответвляется от него искусство свободного выступления, декламации, занимательного рассказа, спора и состязаний во всём этом (в античности «Пир» Платона; в средние века «Кентерберийские рассказы», «Декамерон» и проч.) На новом уровне культуры и имущественного расслоения закрепляет себя условный, «театральный» характер людских собраний и разговоров. На первом плане теперь инсценировка, разыгрывание ролей и партий. Формируется социальный феномен избранного «светского общества». При всём по виду напускном преследует оно цели очень даже полезные – политические – в широком смысле выявления индивидуальных и групповых духовных резервов. Эта игра в серьёзность, но с серьёзными следствиями – отныне мощный катализатор человеческого общения. Оказалось, деловые и иерархические проблемы можно решать не напрямую, а под видом ритуалов и сценических импровизаций, – и всё это отныне в самом горячем фокусе интересов. Поначалу в пещерах и землянках, а потом в богатых гостиных и салонах составляются стороны, партии – они враждуют, сцепляются, вовлекают в себя или изгоняют – и определяя собой чьи-то судьбы, вместе и развлекают зрителей-судей. Всё оплетено паутиной условных и многозначительных слов, жестов и взглядов, – и что бы важное, общезначимое здесь ни решалось, в светском обществе, как всем известно, всего лишь с приятностью проводят время. Или же само приятное времяпрепровождение становится понемногу неким упорным и результативным «трудом».

***

Салонное противоборство сторон и партий должно иметь регулятор – нормы светской морали. Эти правила замысловаты: например, «порядочность» здесь синоним «благопристойности», тогда как по исконному (библейскому) смыслу оно ближе к «справедливости». Человечье общение в свете достигает своих деловых, дипломатических, политических целей не напролом, а как бы по-семейному, в узком тёплом кругу. Здесь всё должно выглядеть непосредственно и сердечно – и потому действовать безотказно. Вспомним простоватого князя Василия из «Войны и мира» или душевного старичка в четвёртой части «Идиота» – на самом деле высших сановников и негласных законодателей того, что зовётся «общественным мнением».

Этот ценный продукт – итог взаимной общительной заинтересованности всех, кто одного круга и достатка. Как и на деревенских посиделках здесь передают новости, веселятся, сплетничают, танцуют – а ключевые фигуры наблюдают общий тон и усмиряют неопытных и зарвавшихся. Это непросто и дальновидно: бунты против устоев здесь такая же проблема, как и для государства крестьянские волнения. А почему слово «свет» в русском языке приобрело неодобрительный, даже зловещий смысл? Ведь несмотря на это до сих пор подразумевается здесь хотя и нечто избранное, но человеческое, то есть людям абсолютно присущее. Как же такое может не быть нормальным, то есть хорошим? Конечно не сравнить столичные светские рауты и деревенские посиделки по уровню открытости, добросердечия, телесного и духовного здоровья. Но разница только в социальных слоях, а каждый слой – в своём прирождённом праве, пока не сметён историей прочь. И что может быть бесчеловечного в этом столичном светском кругу – аристократов, белоручек, интриганов, камер-пажей и фрейлин и вконец ожиревших рантье? (А всё это имеет свои аналоги и сегодня – и будет иметь всегда.) Не вернее ли отметить здесь нечто для всех социальных слоёв врождённое и необходимое – некий универсальный для всякого людского сообщества «защитный механизм»? А что же он тогда защищает и ограждает собой?

Таков по горячим следам, но на века выверенный вывод об известной трагедии российской истории и культуры. А теперь спросим: что тут предосудительного? Что здесь в сущности не так? Кто-то против чего-то восстал – мятеж подавлен. Но чувствуется, что в отличие от взятия Зимнего дворца восставшие не имели здесь шансов, а рвались под пули из сомнительной личной прихоти. Судьба Пушкина и Лермонтова даёт повод вникнуть в этот момент. Оба они были врождёнными людьми «света» – и хотели ими быть. Да, им нужна была творческая келья – и это делало их избранными среди прочих им равных. Но это им было нужно только в их рабочие часы. А вечерами, как и всем их круга, подавай им разрядку, досуг, и чужое внимание, и танцы-шманцы, а частично и сплетни. Узнать кто за кого просватан, кто впал в немилость, а кому светит «Анна на шее», – в общем и людей посмотреть, и себя, гения, им показать. Иметь успех у дам, а прочих срезать «огнём нежданных эпиграмм». И закинуть словцо на царскую милость им тоже не было чуждо. Всё это совмещалось с глубиной мыслей и чувств – а значит с неудержимой насмешкой над всякой именитой ординарностью. Вкусившие земной славы, хотели наши герои не подпирать на балах стены, как старик Чаадаев, но всегда и повсюду блистать и первенствовать. Чего и добились с лихвой, сделавшись самыми первыми – в вечности.

На поверхностный взгляд – ошибка, невыдержанность и расплата за то. По существу же – единственно правильный, хоть и трагический выбор. Светское общество нельзя одолеть, находясь внутри у него. И не только внутри, но даже далеко убежав от него, как отец Сергий у Льва Толстого. Победа и торжество сего персонажа – в безвестности, растворении, в истине для себя, – и это везение, что попался ему на пути прославивший его писатель. Самое прочное, как ни печально, что создали люди сообща – это для каждого социального слоя его избранное светское общество. Чьё негласное мнение превыше даже и писаных законов. Пусть сколь угодно лживы эти сужденья, театральны, лицемерны, вредны – но стоит на них человеческий мир и не может иначе. Победить его гласно, возвыситься над ним зримо – для того нужно убить себя или дать себя убить на глазах у него – что по факту с нашими героями и случилось.

Только кажется, что «свет» – это прихоть аристократов и беснующихся от богатства. Светское общество есть во всякой людской среде, даже в самой бедняцкой и трудолюбивой. А значит, это не что-то для нас с вами стороннее, это нечто нас с вами исконно в себя вмещающее. Пускай не бояре с дворянами – пускай мы простые и работящие или свободно в жизни парящие «знатные люди» – а если без намёков, то просто люди. И вот эти-то люди – мы с вами – собравшись вместе, общаясь, ценя, осуждая, ссылая других, во все века желают это творить по скрытым, хотя всем известным установлениям. И едва ли не первостатейное здесь – держать приличный общий тон и усмирять мятежников-моветонов. Пушкину, Лермонтову и всем таким не пристало здесь выделяться. Ладно бы, если ты гениальный и знаменитый. Но вдобавок иметь красавицу жену – это уже перебор! Светские люди – то есть мы с вами – всегда найдут способ окоротить всяких выскочек. Для того и собираемся мы вечерами в наши общительные ассамблеи у зажжённых костров – гложем кости, пьём веселящее зелье, пляшем под тамтамы и не устаём наблюдать и блюсти наши пещерные нравы.

Ведь некому больше, кроме нас с вами, печься о порядке среди людей! Хотя и была бы то скучная рядоположность, а не высшая порядочность. Что же поделать, если наружно любезная, исподтишка кусача человечья природа? А вот что делать: не торопиться выставлять трагично окончивших поэтов заложниками «света» и жертвами обид – не от каких-то придворных, а от нас с вами! Не нам вникать, о чём они думали, посягая на самое святое – светское – и нарываясь от него на дуэльную грубость. В классики и светочи их возвели позднее – а при жизни были они всего лишь настоящие мужики – что им отстоять себя перед кем-то важнее даже и творческих завершений. Сами они и виной своего безвременного бессмертия. А «свет»... что «свет»? какой с него спрос? Не тот же ли, что и с женщины, что так умеет вдали сверкать и переливаться, а вблизи только царапаться и кусаться?

И мы с вами – в своём общительном рвении попросту люди – такой вот ровный негреющий свет – чутко следим, чтобы не засверкал вдруг над нами какой-нибудь светоч со своей запредельной гордыней. А он прозревает, чего ему ждать под нашим надзором – и в тоске и праведном гневе готов на всякий неравный и гибельный бой. И да свершится сие.

(продолжение следует)