Проза

Рассказ о непостижимых свойствах человеческой натуры

Л. Калаус

Сижу я как-то дома, смотрю в окно. Настроение — не очень. Зима
на дворе, скучно. Вдруг смотрю, идет девушка. Хорошенькая такая,
полненькая (я люблю полненьких), в рыжей шубке. Прошла через двор
и скрылась. «О-хо-хо,— думаю.— О-хо-хо-нюшки»... Включил радио
«Свобода», послушал новости. Стало еще грустнее. Подумал: «Позвонил
бы кто, что ли...». Но в такие дни разве кто позвонит?.. Вот когда
вам весело, когда вам хорошо — тут звонят все, кому не лень. А
в минуты печали и одиночества — никто и никогда. Такие вот у нас
люди.

«Надо,— думаю,— в магазин выйти, все какое-то общество...». Собрался,
пошел. Иду по двору и вдруг она — в шубке которая. Ну, тут уж
я отогнал меланхолию, подошел, познакомился. Здравствуйте, мол,
наблюдал вас из окна. Произвели большое впечатление.

И знаете, удивительно, она не прогнала меня. Наоборот, мы долго
стояли и разговаривали, она даже, как мне показалось, обрадовалась
тому, что я подошел. Все-таки сколько одиноких людей в декабре,
да еще в такую погоду.

Она оказалась техником из нашего ЖЭКа — и я был приятно удивлен
доступностью человека столь таинственной для меня профессии...
ЖЭК — это ведь что-то заоблачное, это начальство, туда звонят,
когда сломается замок или течет кран, и

обещают деньги, и просят, просят помочь, зайти, посмотреть...
Чтобы удостовериться в своей так неожиданно возникшей причастности
к этим высоким сферам, я даже пошел с ней проверять лифты в доме
— пять, что напротив нашей булочной, и даже посветил ее фонариком
на каком-то захламленном чердаке, где, по поступившей в ЖЭК информации,
поселились бомжи. И в который раз я подивился тогда, как сдала,
как обветшала власть — где же грозный всего несколько лет назад
участковый, на бомжей ходит двадцатипятилетняя девушка в шубке...

Но я отвлекся.

Итак, мы познакомились и я почти сразу понял — «зеленый свет»,
потому что недавно, сказала она, ее оставил муж — ради подруги,
представляете, какая сука, она сама же их и познакомила — ну,
вы представляете?! — и теперь они с маленьким сыном живут у мамы
в Кузьминках, а мама, как назло, тоже недавно вышла замуж (то
есть, что она говорит, это хорошо, конечно), и вот они, значит,
вчетвером, друг у друга на головах, она, сын, мама и мамин муж,
который, как бывший моряк, ходит дома исключительно в тельняшках,
живут в небольшой маминой квартире в Кузьминках.

— Далеко,— сказал я, не подозревая, как это действительно далеко...

И вот, продолжала она, почти не слушая меня, мама устроила ее
к знакомой, в этот ЖЭК на Кутузовском, в расчете на служебную
жилплощадь и бесплатный детский сад-пятидневку для сына (мама-то
тоже работает), и каждый день она ездит сюда из Кузьминок к девяти
утра, и надо будет ездить еще неизвестно сколько, чтобы получить
эту проклятую служебную жилплощадь.

А я, видите ли, пока не женат. И живу в настоящее время один...

В общем, встретились два одиночества.

На следующий день она зашла ко мне.

Ну что, посидели мы, выпили чаю. И вы знаете, почему-то я не полез
к ней. Не знаю даже, почему. Воздержался. Погода, что ли, была
такая — тяжелая. Декабрь все же... Или испугался ее семейных проблем?
Не знаю.

На следующий день она пришла опять. Видимо, думает: «Что такое?!».
А я опять то же самое — сидим, пьем чай. На третий день она сама
сказала, что я не привлекаю ее сексуально, и что мы будем друзьями.
И стала приходить почти каждый день. У них в ЖЭКе в час был обед,
а я в это время как раз вставал — я же человек свободной профессии.
И она приходила, мы пили утренний чай, разговаривали, потом она
уходила. Пару раз я дружески приобнял ее. И все. Так прошло, кажется,
дней десять.

Я даже привык. Дневная красавица...

Но через десять дней я подумал, что ежедневные свидания — это
слишком. Стало как-то, знаете, не о чем говорить. О муже она мне
рассказала раз 15, о проблемах с квартирой тоже, в постель мы
не ложимся — что с ней делать? У меня же, хоть немного, еще и
какая-то личная жизнь есть, творческие планы... Но как скажешь
об этом травмированной супругом женщине?

Тяжело. Трудно. Даже жестоко, в каком-то смысле. И я решил оставить,
как есть. Ну что я — Жан-Поль Сартр, что ли, чтобы меня и побеспокоить
уже было нельзя?

Все продолжалось в том же духе еще неделю, но вот однажды утром
мне позвонила моя тогдашняя любовь. Говорит: у нас заболел преподаватель,
последней пары не будет, если хочешь, мы к тебе с подругой зайдем.

Конечно, хочу! Да еще с подругой!

А сам еще сплю, по своему обыкновению...

Договорились, что зайдут часа в два — в полтретьего. Они в «Книжный
мир» на Новом Арбате собрались. Умные девочки...

Настроение у меня, несмотря на серость за окном, сразу улучшилось.
И вдруг вспоминаю — мама родная, а «красавица»-то моя, «друг»-то
как же, ведь сейчас зайдет!.. И, хотя по времени девочки и «друг»
вроде бы не совпадали, но я подумал, что вместе, даже включенных
последовательно, их будет как-то многовато для одного дня.

А даже если бы «совпали», скажете вы, тогда — что? А вы попробуйте,
объясните кому-нибудь, как каждый день к вам заходит симпатичная
пышка 25-ти лет, застает вас полуодетым, пьет с вами, полуодетым,
чай, но вы с ней — только разговариваете, вы
с ней — друзья.

Объясните все это кому-нибудь и посмотрите — может быть, вам поверят...
Ну ладно, думаю, «друг» обычно все же звонит из своего ЖЭКа перед
визитом, что там беспокоиться, скажу: не могу сегодня...

Пошел умываться, душ принимать. Телефон с собой взял — вдруг звонка
не услышу.

А звонка все нет. Принял душ, кипячу чай, время полвторого. «Ну,
думаю, как удачно, сегодня не зайдет. Аврал, наверное, в ЖЭКе...
Трубу какую-нибудь прорвало». И только я это подумал, звонок в
дверь. «Друг», весь запыхавшийся, радостный. «О,— говорит,— привет,
я боялась тебя не застать. У нас собрание было, поэтому задержали...
А ты что, собирался куда-то?».

И — непостижимость первая. Я сказал:

— Да нет... — и, стоя у двери, можно сказать, в пальто, говорю
— Да ты заходи. Я так, в магазин собрался. Потом схожу.

Почему, и, главное, зачем я это сказал — не знаю.
Само как-то высказалось... Это, вероятно, находится по ту сторону
принципа добра, удовольствия и человеческого разумения.

Ладно, сидим, значит, пьем чай.

Я временами смотрю на часы — получается вроде бы ничего, расходятся.
Только в магазин не успеваю сходить. «Ну,— думаю,— ничего, девочки
придут, схожу». Даже разговариваем. Более того, на нервной почве
я толкаю речь о... медитации. «Надо оставить свое “я”,— вещаю
я перед ошеломленным “другом”,— свои мысли, чувства, и даже представления.
Главное — представления,— делаю я упор (чем-то они мне особенно
не полюбились),— и обратиться к глубинной сути, прислушаться к
себе...».

«Друг» был очень удивлен.

— Что это с тобой? — говорит.— Ты какой-то разговорчивый сегодня.
Еще расскажи про это.

— Главное,— говорю,— это цельность, я бы даже сказал, целокупность
личности, не бегай, не суетись, живи не по лжи, как велит классика,
а остальное приложится!

Вот как разошелся.

— Ну, ладно,— говорю,— собирайся, мне пора. Продолжение завтра.

«Друг» с усилием вернулся к суровой действительности. Начал собираться.
Невыносимо медленно одевался. Пошел на кухню, закуривать от газа.
Потом застрял в ванной, перед зеркалом (у меня там оно — единственное),
шляпу примеряет. Я привалился к стене, видимо, предощущая то,
что должно было произойти.

И в этот момент в дверь позвонили.

Несмотря на предощущение, я аж подпрыгнул.

Раньше времени!..

«Друг» говорит: кто это?

Если бы дело происходило на сцене — в этом месте можно было бы
дать занавес.»В жизни» ничего не оставалось, кроме как лечь на
пол, закрыть глаза и сделать вид, что я — не я...

Но я избрал свой, третий путь.

— Это,— говорю,— студентки пришли, курсовые доделывать. Подрабатываю
вот...

Опять непостижимость: зачем я так сказал?.. Зачем?!

— Ну, так и открой,— говорит «друг».

Тут я плету что-то невразумительное, и пока плету — время идет.
Как раз нужное для того, чтобы одеться. Как раз
нужное для того, чтобы окончательно не поверить открывшему дверь,
что он с румяной девушкой в небрежно накинутой на плечи шубке
пил чай. Что она, например, техник из ЖЭКа и зашла проверить краны...

Второй звонок... Спектакль начался. Билетеры встали у входа. Дверь
открывать нельзя.

Стоим в ванной. И тут «друг» начинает улыбаться. Понимающе...
Или призывно-понимающе. И что удивительно, я чувствую, как на
дне моей души тоже начинает что-то шевелиться. Видимо, я так реагирую
на опасность. В животном опять же мире такие примеры известны.

Или, может быть, сейчас мне так кажется — что на дне моей души
что-то зашевелилось? Может быть, это сейчас, в моем сексуально-озабоченном
далеке я так думаю? И мне грезятся какие-то объятия и поцелуи...

И я машу кулаками, как всегда, после драки?

А на самом деле — ничего не было?

Уже не разглядеть.

Я сказал «другу»:

— Ничего смешного!

Она говорит:

— И долго я буду так стоять? У меня перерыв кончается!

(Нет, все же мне точно чудится какое-то ожидание в ее словах...).

А должен вам сказать, что дом наш строили в начале 50-х пленные
немцы. И они, видимо, чтоб отомстить (а может, так заказывали
— первоначально дом планировался для каких-то советских чиновников,
чуть ли не из Кремля), использовали строительный материал с поразительной
звукопроницаемостью. То есть такой, что абсолютно все (или очень
многое) слышно. При довольно толстых стенах. И я, стоя в ванной,
слышу все, что происходит в подъезде. Или почти все. В том числе
и звонкий голосок своей возлюбленной:

— Он, наверное в магазин вышел. Сейчас придет, подождем.

(Вот! Кто говорит, что нынешняя молодежь неспособна на преданность
и верность! Не верьте — все завистливая ложь).

Вопрос вот в чем: где подождем?

Cовещаются.

Подруга предлагает: подождем на лестнице в подъезде, здесь теплее.
Моя любовь не соглашается: пошли посмотрим его в магазине, может,
поможем материально. (Умница моя, правильно...). Подруга же говорит:
«Да ну. Ты же не знаешь, в каком он магазине...» (Вот лентяйка.
Я всегда это говорил!). После короткого совещания усаживаются
на подоконнике на лестничной площадке. Закуривают. Тень моего
спасения тает в воздухе. Болтают.

А у меня в тылу тем временем нарастает тихий бунт. «Друг» говорит:

— Открой дверь, дурак, скажи, звонка не слышал. У нас же с тобой
ничего нет — это видно сразу.

Я говорю:

— Это видно сразу, извини за рифму — опытному глазу... А тут —
чистые существа, студентки. Что они подумают? — И плету дальше
— Где будет мой авторитет? Потом, я не подготовился к занятию...
они же... это... курсовой принесли.

Вот, опять непостижимость: зачем я фантазировал перед «другом»,
ей-то зачем заливал?

Туман, сплошной туман... А «друг» реагирует адекватно: смотрит
с сомнением и частично с надеждой: если я не открываю — значит?

И вы знаете, это чудовищно, но именно тогда на дне моей души снова
шевельнулась похоть. Вместе с ужасом. Во всяком случае, я отчетливо
ее ощущаю... Как бурундучок, или кто там — кузнечик?.. И, обессиленный
этим многоцветьем ощущений и желаний, я оседаю на край ванны.
И на моем лице появляется слабая и странная улыбка.

Я бы назвал ее буддийской.

И «друг», наблюдая эту картину распада, как заголосит во весь
голос: «Ты как хочешь, а мне через максимум 15 минут надо быть
в ЖЭКе. Меня слесаря ждать будут!».

А?! Все-таки среди женщин никогда не ищите себе друзей. Это противоестественно,
по определению... Вас обязательно предадут — и в самый неподходящий
для этого момент.

Я говорю:

— Тише ты, не ори. Пошли чаю еще попьем. Только свет включать
не будем...— На

улице тем временем начинает темнеть — в декабре же самый короткий
день...— Ты позвони на работу, скажи, что задерживаешься.

«Друг» говорит:

— Где я задерживаюсь, девки знают, что я к тебе пошла. Скажут
— совсем обнаглела.

— Так...— говорю я.— Мы же...

— Да они не верят,— отвечает «друг».

— Ну ладно,— говорю,— сейчас студентки уйдут. Увидят, что меня
нет,— и уйдут.

— Они весь вечер будут тут сидеть,— с отчаянием сказал «друг».—
Они молодые, сил, наверное, много, спешить им некуда.

И странно — высказавшись так, «друг» вдруг стих. Видимо, смирился.
Я даже удивился — мне показалось слишком быстро... А сам — прислушиваюсь.
Слов с лестничной площадки уже не слышно, но голоса доносятся.
Думаю: «Что теперь скажет моя любовь? Что за номера я вытворяю?
Почему не открыл дверь? И что теперь прикажете делать?!»

«Друг» тем временем говорит:

— Ладно, давай я позвоню на работу. Меня же там слесаря ждут,
жильцы, наверное, телефон оборвали. Ты что, не знаешь, какие сейчас
люди? Волки. У них утром лифт встал, так они в обед уже горло
готовы перегрызть. Там есть одна бабуля на шестом этаже, так она
каждые десять минут звонит. Ей в магазин выйти надо — сахару купить.

Бабушкой она меня, конечно, сразила. Это был точно рассчитанный
ход. Я же интеллигентный человек, при упоминании бабушек и детушек
испытываю экзистенциальное чувство вины.

И тут тоже забормотал:

— Сейчас, сейчас...

«Друг» говорит:

— Ладно, пошли, я позвоню на работу.— И пытается выйти из ванной.

А я, уже ничего не соображая, как заяц, шарахаюсь от каждого куста:
у меня же телефон спаренный, если на кухне набирать, в комнате
будет звякать. Вдруг на лестнице именно в этот момент будут проходить
мимо двери и — услышат?!.. Бред, конечно, но
в тот момент, я же говорю: я был плохо связан с реальностью. Плюс
эта голодная бабушка.

И, главное, отключить звук нельзя — рычажок свернут, и дверь в
комнату закрыть нельзя — набросано какое-то говно, начнешь передвигать,
все загремит.

Все, со всех сторон обложили...

— Стой! — говорю, и преграждаю ей выход.— Нельзя звонить... У
меня телефон громко звякает.

Тут у «друга» начинается приступ смеха. На этот раз иронического.
Или сардонического. Или истерического, если это не одно и то же.

— Слушай,— говорит она.— Это потрясающий случай в моей практике.
Первый раз такое. Чтобы мужчина до меня пальцем не дотронулся,
и вот так сидеть, как мышь, в ванной... Это какая-то болезнь.

Я говорю:

— Ты поступаешь, как настоящий товарищ.

И, наконец-то, меня тоже начинает разбирать смех. Отлегло немного...

Знаете, вот сейчас, с высоты, так сказать, пережитого, скажу вам:
зря мы все-таки остались друзьями, зря. Симпатичная она была девушка
и славный человек. Но, с другой стороны, конечно, могла, во-первых,
на себе женить, а во-вторых, она меня с самого начала напугала
разговорами о своем жгучем темпераменте. Мол, она такая темпераментная,
просто ужас. Ну, я и испугался...

Да... Так вот, стоим, смеемся. Позвонить нельзя, в ЖЭКе слесаря
в экстазе, как птицы пойманные бьются (эх, хотел бы я хоть одним
глазком посмотреть на бьющихся в экстазе слесарей!), голоса на
лестнице не умолкают, «друг» говорит: «Слушай, ну хорошо, с работы
меня, считай, уже выгнали, восьмой подъезд в доме два полдня стоит
на ушах, бабушка из сто шестьдесят пятой квартиры уже наверное
или в реанимации, или звонит Генсеку ООН, но ты понимаешь, что
мне до семи часов надо ребенка из садика забрать или хотя бы мать
предупредить, чтобы сходила. Дети-то из-за твоего слабоумия за
что должны страдать?»

Этим она меня добила. Дети, особенно чужие, я уже говорил, это
же вообще, для меня святыня. «Все,— думаю,— прощай, личное счастье...».
И так грустно мне стало... Вспомнил я, конечно, все хорошие минуты,
все прогулки, чаепития и разговоры со своей любовью... Глазки,
ручки и тому подобное. Думаю: «И что у меня за судьба такая печальная?
Все кувырком. Прямо одинокий Cтепной Волк. И, главное, смешной
волк какой-то — из-за чего одинокий?»

А на улице уже темно. Люди идут с работы, разговоры слышны...
Течет так называемая нормальная жизнь. И тут меня вдруг осеняет:

Я же на первом этаже живу.

Высоко, правда, метра три, бельэтаж называется, при обмене за
первый этаж не считают, но главное — три метра, а не двенадцать.

Я говорю:

— Алла, есть выход.— И киваю на окно. И так мне легко стало, вы
себе не представляете...

«Друг» говорит (после небольшой паузы, но в общем, что любопытно,
довольно будничным голосом, без излишней патетики):

— Ты что, с ума сошел? — Видимо, она была уже достаточно подготовлена
всем предыдущим.— Я последний раз спортом занималась в школе.

Я, пытаясь сохранить бесстрастие:

— Здесь низко. Это единственный выход. Я тебе расскажу, как надо.

Она:

— Сам прыгай.

Я, обрадованно:

— Я уже прыгал.

Она:

— Заметно.

Я (стараясь не обращать внимания, рассудительно):

— Я действительно как-то прыгал, не то дверь захлопнул, а ключ
с той стороны оставил, не то еще что-то. И — чащу, чтобы не перебила:

— Тут нормально, главное — на носки приземлится, спружинить, то
есть. И на работе все-таки покажешься. Скажешь: замок заело, а
телефон отключен за неуплату. На носки приземлишься — а руками
подстрахуешься...

— Сам подстрахуешься,— говорит «друг».— Садист.

Долго я ее уговаривал, и все же уговорил.

А у меня на окне — книги стоят, я же старый книголюб, книги собираю.
И скопил на окне (дом сталинский, подоконники большие) за перестроечные
годы довольно приличную библиотеку, которая в те неспокойные времена
выполняла у меня, личности c наклонностями, мягко говоря, параноидальными,
еще и роль баррикад, мешков с песком. И теперь все это надо снимать...
Много... Думаю: если, по закону подлости, девочки именно в этот
момент пойдут обратно и мимо окон — все, выпрыгну сам. С изданным
в Финляндии томиком Лермонтова в руках.

И так живо я представил себе все это, что, честное слово, прямо
слезы навернулись. Все от книг, наверное — там много хороших книг
лежало. Снимаю и думаю: неправильно я живу, эх, неправильно. Книги
вот почти совсем не читаю. С девочками какая-то ерунда. Какая
грусть, конец аллеи с утра опять исчез в пыли... И, оборачиваясь
к «другу», говорю:

— Послушай, душенька, что я тебе сейчас прочитаю, мой любимый
поэт, это тебя развлечет...

Ответ я пропущу. В несколько ускоренном темпе продолжаю разгружать
подоконник. Пошли собрания сочинений. Академический Тургенев.
Пришвин. Домотканные переплясы. Чаадаев, Запад и Восток. Аксеновский
«Ожог», воспоминания крестьян-толстовцев. Целая жизнь разворачивалась
предо мной. Интересно, что от общения с книгой кроме общей меланхолии
во мне развился какой-то гуманизм по системе Махатмы Ганди, какая
то любовь и жалость ко всем живым существам. То есть сомнения
меня стали мучить: как-то она спрыгнет? Высоковато все же, а дама,
как говорится, в теле. Как ни крути — три метра полета. Но делать
нечего.

Стал открывать окно. А оно все замерзло, заело, шпингалет невозможно
пошевелить — в обычных, неэкстремальных условиях — ни за что бы
не открыл. А тут напрягся, и рама с грохотом поддалась... Меня
обдало холодом. Я глубоко вздохнул, обернулся к «другу»: давай...
Слегка подтолкнул ее в спину и стал подсаживать. А она тяжелая.
И боится тоже... Говорит: «Я не спрыгну». Я говорю (�