Литературная критика

 

Тончайший баланс музыки и сострадания; ювелирная отточенность фраз, которые скорее – строки стихотворений.

Короткие рассказы, собранные в цикл: Из рассказов Василия Осиповича Томилина – раскрываются космосом сострадания и красоты, великолепным литературным цветком в человеческую вечность: возможно там больше света и добра, сострадания и ласки, чем в нынешнем мире, слишком закрученном вокруг денежных и эгоистичных стержней.

 Крупные слова: каждое самородно, рассматривается на солнце духа – прежде, чем лечь в единственно верную смысловую ячейку.

Крупные слова – малые судьбы: совсем-совсем маленькие, затёртые жестокими льдами преуспевающих людей и общечеловеческого себялюбивого ритма бытия.

 Вот «Николай Иваныч» – просто себе Николай Иваныч, из жизни выдворенный щелчком судьбы, которому не противостоять, как обстоятельствам, созидаемым не нами.

 Николай Иваныч, стыривший от голода, проевшего в нём дыру, не уступающую размером галактике, тушку минтая – мёрзлую и холодную, как жизнь его, и, застигнутый на воровстве, – торговка, озверев, хлещет его минтаем по лицу.

По морде!

А ведь было личико, нежно пульсировало ещё открытое космосу темечко, был и чудный чай с душистым вареньем, мама, замиравшая над чудом ребёночка, папа, надеявшийся…

Где оно всё?

Боль, вызываемая лапидарным рассказом такая, что хочется переустроить мир, подчинив его… Христовым законам: которым, бушуя и бунтуя, свирепствуя и неистовствуя, никогда не подчинялся человеческий мир…

 Игорь Михайлов в абзац, сделанный выпукло и мощно, может уложить человеческую жизнь:

 

 Ведь многие думают, что Николай Иваныч, пьяный бомж, и пахнет вечно от него кисло, непрезентабельно и ничего более. Вот так взял и появился на белый свет пьяным бомжем. В дранной кроличьей шапке и выцветшими от горя глазами. А что если имеются в загашнике, там за пазухой, в укромном местечке у Николая Иваныча, когда-то называемой людьми душою, местечко, где хранятся светлые вспоминания юности и детства: мама, бабушка, солнечная веранда, оконце в прожилках солнечного луча и большая синяя чашка душистого чаю с малиной, и прочая? И что если бьют сейчас по лицу мороженной тушкой минтая не его, конкретного Никлая Иваныча, а того маленького Колиньку, шалуна и озорника, маминого сыночка и папину мечту на лучшее будущее, отраженную в сыне?

 

И абзац этот работает силовым рычагом строчки Рильке, так точно переданной по-русски К. Богатырёвым: Ты жить обязан по-иному!

Ты – в том числе – прочитавший этот рассказ…

 Вот история «Бабки с мочалками» – низовой космос, вдруг делающийся возвышенным: бабка не может помереть, поскольку, кто же тогда внучка кормить будет и на тернет ему давать? Родители-то тю-тю…

 Всё знакомое, густо из жизни зачерпнутое: и нищь российская, и безнадёга, и внучок, шалеющий от интернета, в волчонка превращающийся, и бабка, бабка-героиня, мочалками у метро торгующая – ради внучка в основном.

Чтобы длить, тянуть неизвестно зачем жизнь эту.

Крупно падают слова.

Прожигают болью сознанья.

Брюкер пропал.

Пропал и пропал: организовав пропажей рассказ «Брюкер».

Он никакой – персонаж этот, никто и не помнит, почему так прозвали…

А! из-за брюк: гордился что ли ими? Хватался?

Вот и всё.

Весь штрих человека.

Всё закружится хороводом, мать запьёт, комнату сдаст лохотронщикам, Брюкер школу бросит.

Видятся пейзажи: утлые гробы городские окраины, чумазая, коричнево-серая, будто больная речка, профиль неработающего завода, нагромождение гаражей, битые бутылки, всякая дрянь.

Хорошего не будет.

Больн-а-А-А…

Куда тут «Крику» Мунка до нашенского, расейского!

…сушится продранное, ветхое белье.

Паня, торговавшая молоком, тоже запьёт.

«Запила Паня» – жизнь называется.

Просто торговала себе молоком, но и не совсем просто – приветливо, знала всех, и все знали, и вдруг – бац! – запила.

Как это у нас бывает.

С алкогольным бесом никакого сладу, да может, он и не бес, а ангел?

Спасает от суицида, например, поскольку от такой жизни – только в петлю.

Или в эту вонючую, паралично текущую речку.

Рассказ-жизнь: каждый рассказ из цикла таков: крупно она вырастает из небольшого пространства, который занимает текст, начинает работать в читательской душе.

В сознанье и подсознанье.

Работать уникальным балансом музыки и сострадания, так чудесно организованным Игорем Михайловым.