Жизнь как есть

Дом философа Василия Розанова в Сергиевом Посаде.

Странствуя по лабиринтам ржавеющей, возраст берёт своё, памяти, непроизвольно вспоминаешь дома-музеи Эдварда Вильде и Антона Тамсааре в Эстонии, в Таллине: аккуратные и бережно сохранённые, предельно выверенные исторически и… какие-то ювелирные, кажется, именно так – с любовью и нежностью представленные всем поколениям, которые воспоследуют: пусть современность слишком не любит литературу, но, может быть, такая бережность по отношению к жизням классиков заставит кого-то обратиться к их наследию?

Россия велика.

Россия богата – в том числе литературным космосом.

Не из-за чрезмерного ли этого богатства и столь пренебрежительное отношения к местам земного бытования классиков? Отношение – не допустимое…

 …чтобы словенцы ТАК отнеслись к домику Франца Прешерна?

Австрийцы – к местам земного путешествия Георга Тракля?

Так почему же в России, в Сергиевом Посаде дом, в котором умер Василий Розанов превращён в бомжатник – в буквальном смысле…

 Какие-то таинственные личности, тощие, просквожённые онтологическим ветром, вместились в старый деревянный домик…

 А ведь Розанов – уникальный страдалец и стилист, от голода умиравший тут, один из самых парадоксальных философов русских, весь космос русского духа, да и мирового стремившийся осмыслить под своим неповторимым углом-градусом!

И сегодня – сколько свидетельствует о Русском Апокалипсисе  –  читай, вникай, обогащайся, душой расти (если осталась!).

Мемориальная доска (убогая, впрочем) висит – но: разве нельзя создать дом-музей?

Разве потребует это серьёзных затрат – в сравнении с постоянно возникающими гостиницами-магазинами-торговыми Вавилонами?

…сложно сказать, сколь то, что считается грехом реально (Фома Аквинский, скажем, судя по всем оставшимся изображениям весьма упитанный субъект яви, всегда с редким упорством исключал чревоугодие из списка: сам, очевидно, пристрастен был!)…

 Но – думается, пренебрежительное отношение к значительным именам культуры – есть грех коллективный, особенно чёрный и смрадный…

 Распадается домик Юрия Казакова – никакой чиновничьей реакцией: понятно, даже, если организовать в нём, маленьком, достойный музей – бабок не нарубишь.

Капусты не нашинкуешь.

…бедный Аполлон Московский, утверждавший, что Пушкин наше всё!

Деньги, Григорьев, всё наше!

А ведь Казаков – это такое богатство и роскошь языка, его рассказы и повести читать: душу дисциплинировать, самосознание выстраивать, сердце омывать чистотою, прикасаться к совершенной  эстетике, что вверх и вверх поднимает.

У него и слова-то… вроде бы знакомые, а – как новые: не слова даже: торжественно светящиеся изнутри таинственные раковины смысла…

 Дом Фёдора Степуна в Кондрово…превращённый почти в руину: а ведь Степун: уникальное культурное явление, работавший… как бы антисистемно, создавший свою, своеобразную систему на грани философии и литературы, русский неокантианец, социолог, публицист…

 Разве не достойно внимание место, связанное со столь замечательной жизнью?

Борис Зайцев, в янтаре волшебных слов удержавший столько старого, неповторимого, русского – а дом его в Устах, пришедший в негодность…

 Словно – чем больше человек сделал, тем меньше внимания он заслуживает.

 Неужели не к кому взывать?

Неужели тотально равнодушие по отношению к столь значительным именам?

Непроизвольно вспоминается почти святой наш Николай Васильевич: Грустно жить на этом свете, господа!

А ещё и страшно: от равнодушия и чёрствости, от заскорузлости сердец тех, от кого зависит жизнь.