Литературная критика

Тонко вьются золотые нити осени: тонко разворачивается элегическая мистерия Елены Колесниковой, чувствующей природные вибрации самой алхимической глубиной сердца:

Хорошая словесная густота обволакивает сознание читающего: в том числе и культурологической силой – этот арамейский, древний и ветхий, как Завет, говор, вплетающийся в сложно-русское пейзажное устройство, завораживает вдвойне.

 

Есть нечто от плача – древнерусского, и одновременно от сквозного одиночества элегичности в поэзии поэта.

 Однако, поэтическая сумма Е. Колесниковой воспринимается больше счастливыми мерцаниями: поэт приемлет жизнь, какой бы шероховатой ни была, как бы ни тёрла в шершавых ладонях: приемлет всю её, почитая слишком щедрым даром, чтобы осквернять обширный храм её, жизни, жалобами:

 

Плотная конкретика мира раскрывается полнозвучием строки: как хорош этот зяблик, переливающийся спектрально цветами, точно определённый эпитетом «краснозобый», как мощно работает дятел, прободая кору… всегда отчасти напоминающую письмена на праязыке.

 

Словно такой таинственный язык интуитивно ощущает. Колесникова, переводя его звучание в строй современной русской речи.

 

Её стих – густо-медов; разноцветные стихи, но если выбрать превалирующий – именно златисто-прозрачная желтизна воспринимается соответствием.

 

 Хорошая торжественность звучно наполняет стихотворение: византийская словно, древне-не ветшающая пышность:

И кленовые листья-сердца будто вспыхивают ответно в читательском сердце.

 

Необычную оптику использует Колесникова: индивидуальную, со своеобычными метафорами, с игрой смысловых оттенков: впрочем – игра вершится совершенно всерьёз:

И дом здесь, и тучи ощущаются одушевлёнными сущностями мира: дом промокший – как одинокий пёс, которому некуда деться.

 

 Одиночество всегда отражается в подлинной поэзии, но в случае Колесниковой – оно не смертельно.

 Есть и скорбные, словно от Екклесиаста идущие созвучия: