Комментарий | 0

К 200-летию Афанасия Фета

 

Афанасий Афанасьевич Фет

 

 

 

1

Суть существительного – твёрдость, вещность, значимость.

Существительные – становой хребет речи, и построить стихотворение, используя только их, это ли – не выгранить алмаз с великолепным благородством?

 Разумеется – только из них не получится, если иметь не игру, а наполнение стиха плотным смыслом, данным через лёгкую мелодику, но построить именно на нём, на существительном стихотворение, так привлекательно…

 И вот – выдохнулось, округлилось, заиграло перламутрами, пошло в века:

 

Шепот, робкое дыханье.
      Трели соловья,
Серебро и колыханье
      Сонного ручья.

 

Фет услышал новые мелодии: отличные от пушкинских, лермонтовских, вместе – такие непохожие на музыку Некрасова; только Тютчев был ему союзен: по дыханию, метафизике, музыке, хотя и пели они по разному: к большей глобальности тяготел Тютчев, к новой музыке Фет…

 

Уж верба вся пушистая
Раскинулась кругом;
Опять весна душистая
Повеяла крылом.

Станицей тучки носятся,
Тепло озарены,
И в душу снова просятся
Пленительные сны.

 

Из нежности, из вербного счастья вырезаются строки, играют они тончайшими полутонами, оттенками; и жемчужные отливы вспыхивают драгоценно.

Каждого поэта сопровождает свой, превалирующий цвет, или цвета: если у Тютчева это зелёный, фиолетовый, лиловый, то Фет – весь именно на жемчуге и перламутре, с их отливами, разводами, с тенями утреннего неба…

Но вот возникающая тема смерти дана скорее мощно, чем изящно:

 

Слепцы напрасно ищут, где дорога,
Доверясь чувств слепым поводырям;
Но если жизнь — базар крикливый бога,
То только смерть — его бессмертный храм.

 

Тут, кажется, изящество, столь характерное для Фета отступает на второй план – больно важна философия, и именно она, через образы художественности, позволяет поэту найти только своё, неповторимое определение смерти.

 Фет чувственный поэт: любовь раскрывается с замиранием дыханья, с тайным трепетом в его стихах: В моей руке такое чудо – твоя рука. А на земле два изумруда, два светляка.

 Картина психологического восприятия чувства более чем впечатляющая, и завораживает она сколько бы времени ни прошло, как бы не менялись люди…

 Шумят весенние дожди Фета, звучат его романсы, полыхают свечи бала…

 Музыка и мысль – два определяющих начала – были подняты поэтом на новую высоту в русской словесности, и её уровень обозначает меру посмертного признания Афанасия Фета.

 

  2

Сердце прошепчет Аве Мария; сердце пульсирует стихом, и созвучия его будут волнующе-необыкновенны:

 

Ave Maria – лампада тиха,
В сердце готовы четыре стиха:
Чистая дева, скорбящего мать,
Душу проникла твоя благодать.
Неба царица, не в блеске лучей,
В тихом предстань сновидении ей!
 
Ave Maria – лампада тиха,
Я прошептал все четыре стиха.
 

Не самое известное стихотворение Фета: и вместе – характернейшее: и избытком тайны, и музыкой, вектором ведущей в запредельность, и мускульной краткостью…

 Обойтись, сочиняя, одними существительными: не просто щегольство мастерства, но возможность нового построения стиха: «Шепот. Робкое дыханье…» – ведь существительное происходит от понятия «суть», а стих и должен работать с самой сутью.

Жизни.

Фет много знал о жизни: и отчаяние, и философия, и крепкое помещичье хозяйство.

Разные доли, и каждая густо окрашена, сильна.

 Фет вводил много психологии в стихи, предчувствуя грядущие временные изломы.

А сравнения, вспыхивающие озарениями, отличались такой необычностью, будто проникали в области стиха, предварительно коснувшись бездн метафизики:

 

Тускнеют угли. В полумраке
Прозрачный вьется огонек.
Так плещет на багряном маке
Крылом лазурным мотылек.

 

Красота сама по себе улучшает пространство, хоть и не людей, но всё же…

Красота, сгущённая в стихах Фета, не имеет временнЫх категорий, облучая и сегодня реальность – какой бы ни была.

 

3

 

Наша воля условна – обстоятельства сильнее.
Мир, известная нам юдоль, есть в большей степени наше представление о нём, чем следствие нашей воли.
Можно ли предположить, что Фет переводил от скуки?
Он перевёл Фауста, и вечный доктор, входящий в контакт с весёлой, коварной потусторонней силой, представлен под иным углом, нежели потом – у Пастернака.
Он переводил язвительного, метафизического и такого лиричного Гейне, и буйного, живущего в совершенно не представимом мире Анакреонта: пела сама Древняя Греция как будто; пела, играя пирами и отсвечивая желтоватым мрамором.
Он снова переводил Гейне, чередуя его с Гёте, олимпийство которого словно уравновешивалось его же избыточным темпераментом.
Он переводил мало известного в России Даумера, делая его русским, домашним…
И возникал, вырисовывался горою мысли Шопенгауэр: скептик, очевидно не слишком любивший жизнь, отдавший дань представлению: нашему о мире, в больше степени, нежели воле, которая и вообще-то условна.
Он переводил Шиллера, Мицкевича и Рюккерта: они играли жемчужным звуком и многообразием словесных оттенков: они пели по-русски, и мировой дух благосклонно внимал этим песням…

 
4

 

Про победу, или отсутствие оной не ответит даже Alter ego: сколько ни восстанавливай первые образы оного:

 

Как лилея глядится в нагорный ручей,
Ты стояла над первою песней моей,
И была ли при этом победа, и чья,-
У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?
 

И финал стихотворения, уводящего тропою в запредельность, поражает ощущением провИдения:

 

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
 И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

 

Серебряная музыка Фета остаётся лёгкой, каких бы тематически тяжёлых вестей, или явлений она не касалась: стих должен быть таковым, только такие свойства обеспечат ему возможности полёта.

 Бабочка тут подойдёт больше: хотя некоторая зигзагообразность её полёта и обеспечена природой: словно у стиха больше возможностей – может сгладить любую шероховатость:

 

Ты прав. Одним воздушным очертаньем
Я так мила.
Весь бархат мой с его живым миганьем –
Лишь два крыла.
Не спрашивай: откуда появилась?
Куда спешу?
Здесь на цветок я легкий опустилась
И вот – дышу.

 

Дыханье, мерцанье – или миганье: каталог моментов…В сущности, и жизнь не более, чем оный…

 Разворачиваются панорамы стихов Фета, вобравших действительность богато: со всем её бархатом закатом и муаром сумерек, с тонкими отливами душевных переживаний, с ощущением чуда…

 Любого – ибо их много: В моей руке – какое чудо! – твоя рука…

И светляки, превратившиеся далее в изумруды, подтверждают природу чудесного в мире…

 Заглядывание в бездны чревато, но ежели проводить их через нежную музыку: ничего, сердце выдержит, душа обогатится…

 Душа обогащается, внимая песням Фета (недаром и фамилия его рифмуется со словом «свет»!): таким, будто поймано нечто нежно разлитое в воздухе: во все века;  поймано так, что сомнений не остаётся в чуде жизни.

 

5

Фет в исполнение Нагибина – в недрах рассказа, посвящённого поэту – предстаёт помещиком таким  же незаурядным, как и сочинителем.

 Рачительно созидается хозяйство его, и даже установка бильярда становится серьёзным, требующим сосредоточенного внимания, мероприятием.

Вероятно, Фет таковым и был: серьёзным во всём, крепким, по-хорошему уверенным в себе, и если и била его жизнь, или теснила невниманием – то… что уж тут поделать: слепота рока известна, и требуется определённое фаустианство, чтобы противостоять ему.

Фауст заходил к Фету запросто: поговорить, послушать стихи, и мрачный Шопенгауэр глядел на них сумрачно из угла…

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS