Литературная критика

 

 

 

 

 

       Из всего литературного наследия Крылова в живой литературе остались только басни. Так и хочется сказать о нём его же словами: «великий зверь на малые дела». Но дух дышит, где хочет, и поэзия дышит, где хочет, иногда выбирая для своего бытования формы и жанры, которые кажутся наивному читателю странными или даже смешными.

 

       Крылов написал много чего интересного, кроме басен. Комедии у него получались занятные: злые и меткие; некоторые до сих пор не сошли со сцены.

       И обычные, небасенные стихи Крылова тоже не без таланта:

 

 

       Приведённые выше вариации на темы XVII-го псалма написаны сильным и бойким языком. В 1795 году такое мало у кого получалось. А миры, крутящиеся в пучинах, совсем уж хороши.

       Но в баснях и только в баснях Крылов – гений!

 

       Набоков любил повторять, что не литература подражает жизни, а наоборот, жизнь – литературе. И сочинения Крылова подтверждают эту нехитрую истину: так, прочитавший басню «Волк на псарне» Кутузов, с которого Крылов писал псаря, указывал на свои седины, имея в виду строчку «ты сер, а я, приятель, сед». И так же, как в басне, разделался в конце концов с волком-Наполеоном.

 

       Басни Крылова нарочито просты, а вот толкования их причудливы и разнообразны, как казни египетские.

       По распространённому мнению, басня «Лебедь, Рак и Щука» описывает Венский конгресс. А ведь эта басня была написана за полгода до первого заседания. Возможно, не только жизнь вообще, но и жизнь политическая подражает литературе, но возможны и другие, менее парадоксальные объяснения.

 

       Общее неустройство квартета из одноимённой басни до сих пор определяет неизменный стиль взаимодействия между отечественными министерствами и ведомствами. И не важно, что Крылов, скрипач-виртуоз, может быть, и не о том, что обычно указывают в комментариях, писал.

       Все с тем и садятся играть квартет, чтобы повести свои мелодии кто в лес, кто по дрова, именно это и считая музыкой самого высокого рода.

 

       Любого творческого человека так и подмывает разрешить конфликт Стрекозы и Муравья в пользу Стрекозы. Некоторым российским поэтам показалось остроумным создать ДООС – добровольное общество охраны стрекоз. Сюжет басни не нов, не Крыловым придуман, и во многих версиях действительно Муравей – напыщенный моралист, самодовольный и лишённый сострадания, осудить которого – задача басни. Но в самом тексте Крылова никак не вычитать ни сочувствия Стрекозе, ни порицания Муравья. Так что убогое школьное толкование басни оказывается наиболее достоверным.

 

        «Кот и Щука» – это об общей неурядице, когда каждый делает не своё дело, или о том, как адмирал Чичагов упустил Наполеона у Березины? «Орёл и Барс» – это действительно об отставке Сперанского? И зачем такое понадобилось писать в 1815 году, когда бывший министр казался лишь тенью самого себя, прежнего?

 

       Басни Крылова зачастую несут смыслы истинно протеевские, изменчивые: не ухватишь – любое толкование верно. Редкая удача, когда как в случае басни «Лебедь, Рак и Щука» можно вполне определённо сказать: привычное толкование точно ложное.

 

       Анекдоты о Крылове стали неотъемлемой частью его образа. Это были басни безо всякой морали, то есть опять-таки можно подставить любую мораль – и всякая подойдёт.

История о том, что Крылов умер, объевшись на Масленицу блинами, так хороша, что, кажется, покойный сам её себе сочинил. Жаль только, умирать пришлось в ноябре.

 

       «Мой дядя самых честных правил…» и «Осёл был самых честных правил» – сходство между пушкинской и крыловской строками случайно или нет? Когда я учился в школе, нас учили, что не случайно, что Пушкин так намекал, что дядя Онегина был… ну немного ослом, как тут по-другому скажешь.

       Набоков был с такой неслучайностью согласен, Лотман – нет.

 

       Как по-разному играли в карты русские поэты! Пушкин и Вяземский проигрывали кому попало, Некрасов проигрывал нужным людям, обдирая как липку ненужных, а Крылов только и делал, что выигрывал, причём по-крупному. Он играл «наверное», то есть был профессиональным игроком, каталой.

 

       Блаженные времена: за свои басни Крылов получал от книгопродавцев столько денег, что куда там романистам. Поэзия кормила даже лучше краплёной колоды. А в случае Крылова ещё и с меньшим риском.

 

       С легкой руки Батюшкова и Пушкина в русской поэзии появился романтический образ поэта-лентяя, лишь изредка и с видимой неохотой берущегося за перо. Реальный поэт-лентяй Крылов оказался не таков: такую тушу лёгкой рукой не растолкаешь, даже не пошевелишь. И романтизма никакого – предельный реализм или даже натурализм.

И не важно, что Крылов на самом деле был трудяга, каких поискать, а лень, как и неряшливость, неуклюжесть – были только маской.

       Пусть остаётся дедушка-Крылов таким, как сам себя сочинил.

 

       Идеальный образ русского человека, смирного и смекалистого, добродушного и насмешливого, – был создан именно Крыловым. И образ этот одинаково полюбился как строгому правительству, так и вольнодумцам-народолюбцам, потому как тем и другим показался очевидной правдой.

       Потом и сам народ в себя такого поверил!

 

       В русской литературе Крылов утвердился со второй попытки. Первая решительно не удалась, и он на несколько лет отправился в провинцию зализывать раны.

       Начинал Крылов как настоящий сатирик: умный и злой. Он издавал журнал «Почта духов». По замыслу Крылова, это мелкая земная нечисть писала некому волшебнику отчёты, доносы, а иногда и философские рассуждения.

       Но императрица Екатерина, то ли гневаясь на Крылова, то ли, наоборот, благоволя ему, предложила денег на заграничное путешествие, лишь бы только журнал закрылся. Поразмыслив, Крылов взял деньги.

 

       Вернувшийся в литературу Крылов был не менее умён, но, видимо, добродушнее. Укатали сивку крутые горки. Он понимал, что можно было позволить себе высмеивать частные и общественные пороки, проповедовать житейскую мудрость. Но главное – не обобщать, главное – не делать выводов.

       И, тем более, не лелеять надежд! Плетью обуха не перешибёшь, нравы людей не переменишь.

 

       Крылов опасался собственного дара, потому в итоге и остановился на басне – на жанре, позволявшем автору мыслить и писать сатирически, но безопасно. Мало кому удавалось так уютно устроиться в русской литературе.

       «Басня есть поэзия рассудка», – писал Белинский, а рассудок – это что-то ограниченное, без полёта, это не ум и не сердце. Золотая середина. Горацианская золотая середина.

 

 

       В баснях Крылов лукаво посмеивается над учёностью. И не сразу поверишь, что всё это пишет один из образованнейших людей своего времени. Но научившийся хорошо прятать свои ум и образование, Крылов с подозрением относился к тем, кто старался выпятить свои интеллектуальные заслуги.

 

 

       Вяземский в своих критиках изо всех сил пытался поколебать авторитет Крылова как лучшего баснописца и противопоставить ему Ивана Дмитриева. Но басни Дмитриева были настолько слабее, что Вяземский при всём своём уме и таланте ничего не мог поделать.

 

 

       «Лягушки, просящие Царя» – единственная по-настоящему политическая басня Крылова. Лягушки в ответ на свои просьбы получают в цари цаплю; народ, не ценящий демократии, получает тирана, который:

 

 

       Страшная история… С понятной, но до сих пор не понятой моралью.

 

 

 

 

       Крылов надолго монополизировал в русской литературе жанр басни. Даже Пушкин, который не признавал никаких авторитетов и брался в русской литературе за всё, до чего перо дотянулось, в баснях не преуспел, а то, что некоторые называют «пушкинскими баснями», – в частности, «Сапожник», – по большому счёту, баснями не является. Так что надо уточнить: Пушкин – наше всё, за исключением басен.

       Были уже совсем другие времена, другая литература, когда появились Эрдман и Масс.

 

       Выражение «писатель-библиотекарь» в первую очередь вызывает ассоциацию – Борхес. Но наш Крылов прослужил библиотекарем больше тридцати лет, и эта должность была для него не только синекурой. Он любил книги, он понимал и честно исполнял своё дело.

 

       Символом благотворного взаимодействия британской и русской культуры мог бы стать Робин Бобин Барабек, зашедший к Демьяну похлебать ухи.

 

       Опыт драматурга пригодился Крылову: его лучшие басни – это пьесы в миниатюре.

 

       Комедия «Проказники» поссорила Крылова с театральным миром Петербурга: под именем Рифмокрадова в пьесе был выведен популярный драматург Княжнин, тот самый, которого Пушкин называл «переимчивый». Княжнин действительно брал французские пьесы, более или менее вольно переводил на русский и публиковал под собственным именем.

 

       Комедию «Подщипа» читать трудно: два героя говорят с яркими особенностями произношения, мешающими читателю. Один изображает утрированный немецкий выговор, другой одновременно шепелявит и присюсюкивает. Может быть, когда со сцены – это оказывается смешно, но читать такие диалоги мучительно.

                                 

 

       На первый взгляд юмор в пьесе кажется пустым и бессмысленным, однако современники усмотрели в шутках политический подтекст: немецкий принц Трумф, начавший не путём заправлять в царстве Вакулы, решивший всё переиначить на свой нерусский, неразумный манер, напоминал немногочисленным, бывшим на частных показах зрителям Павла Первого. Да и сам царь Вакула, только и делающий, что запускающий кубарь, мог напомнить того же Павла.

       В России нет политики, зато вездесущи политический анекдот и политический сыск. «Подщипе» потребовалось семьдесят лет, чтобы попасть на сцену.

 

       По совести за пьесу «Урок дочкам» Крылов мог бы сам себя обозвать Рифмокрадовым: комедия слишком многим обязана мольеровым «Смешным жеманницам», с основным отличием, что получилось не смешно. Кажется, Крылову для юмора были совершенно необходимы размер и рифмы.

 

       В своей драматургии Крылов такой же несуровый моралист, как и в баснях.

 

       Крылов для своих басен создал простонародный русский язык: свободный, сильный и гибкий. Однако некоторые наивные читатели посчитали, что он где-то смог такой язык подслушать, у кого-то выучиться. У кого? Бог весть: у народа, у няни, у московской просвирни. Но учиться Крылову было совершенно не у кого: приходилось, полагаясь на чутьё и здравый смысл, подбирать слово к слову. Народность у нас авторская.

       В пьесах Крылова явно слышно, как он не всегда ловко ищет подходы к такому языку; в баснях уже явлен блестящий результат поисков.

 

       Когда говорят, что Пушкин создал литературный русский язык – это большое упрощение. Пушкин подытожил работу многих поэтов и писателей, и в современном языке существенная часть – крыловская, басенная.