Комментарий | 0

Валентин Катаев. Белизна яркого паруса

 

К 125-летию со дня рождения.

 

 

 

 

  1

С детства – имея в виду определённое поколение – плескали в сознание волны катаевского паруса, оказавшегося одиноким не настолько, чтобы не собрать бесчисленную аудиторию.

…ах, читательские рати Советского Союза! Ах, люди, растущие на книгах…

 Малахитовые доски прибоя брали разбег с первых страниц, предлагая вариант стилистики столь же великолепной, сколь и живо передающей реальность – есть стилистика, своеобразно оторванная от действительности, когда персонажем является сам язык, как в ряде бунинских рассказов, к примеру.

 Живость одесских дворов и колорит речи способствовали внедрению паруса в читательское сознание, равно и милые, трогательные, так чётко прописанные герои.

 Парус вполне обеспечивал Катаеву место в пантеоне, и поэтическая тонкость некогда начинавшего как поэта Катаева сказывалась даже в названиях, которые он давал своим книгам.

 «Алмазный мой венец» рождал жажду расшифровки имён, сложно скрытых под масками.

-Вы знаете, кто такой колченогий?

-Нарбут.

-А кто такой Нарбут?

И начинался поиск, что венчался открытием своеобразного поэта.

…впрочем, и ранние рассказы Катаева о гражданской войне и его сатирические вещи уже читались ярко.

 Многие книги долгой писательской судьбы обретали успех, но надо всем, казалось, мерцала белизна яркого паруса.

 

2

В 1943 году, работая военным корреспондентом и постоянно перемещаясь по фронтам: как того требовал долг, Катаев задумывает повесть о мальчишке, сыне полка.

 Он заметил мальчика, одетого во всё военное: гимнастёрка, галифе, но маленькое по размеру, сшитое специально для паренька; разумеется, таковой ребёнок вызвал интерес писателя, и Катаев узнаёт у командира полка, что мальчишку – голодного и одичавшего – разведчики нашли на дне блиндажа, взяли, он поначалу был сущим волчонком, но постепенно прижился, и стал своим.

 Катаев начинает писать повесть, в последствии читанную миллионами советских детей, узнававших войну в новых, чуть одомашненных ракурсах: где, несмотря на кровь, боль, лишения, продолжала виться человеческая жизнь.

 …во время выполнения задания, разведчики в окопе находят мальчика, бредящего во сне; чувствуя луч фонарика, он начинает лепетать: Наши, наши! – и, подобранный разведчиками Ваня Солнцев постепенно становится своим.

Его отец погиб в первые дни войны, мать убита немцами.

 Наждак правды тяжело проходит по сознанию.

 Все люди от пятидесяти и выше помнят перипетии повести, образы Биденко, Енакиева: их уже не вытравить из памяти, не изъять из недр сознания, да и не нужно, собственно.

 Чудесно цветущий катаевский язык живёт в русле повествования: никогда не отделяясь, не становясь самодостаточным: всё служит делу, всё работает на развитие сюжета и уточнения характеров.

 Повесть была новаторской: впервые в советской литературе война была показана через восприятие оной ребёнком; и повесть не сразу получила признание: хотя Сталинскую премию получила сразу.

 Позже Катаева заваливали письмами с описаниями похожих событий: случай Вани Солнцева вовсе не был редкостью.

 Но образ мальчишки, принятого в большую семью суровыми солдатами, каждый день могущими умереть, человеческое тепло, идущее и от ситуации и от образов, нарисованных писателем, продолжали долго облучать поколения читателей.

Жалко, этого не происходит сейчас.

 

3

Шифры, коды, маски всегда использовались в литературе – тем паче, в литературной игре; в построение лабиринтов, закручивающих туго и интересно, сулящих отгадки, не раньше, чем посчитает нужным писатель – всегда отчасти строитель лабиринта…

 Бездна манит всегда: и литературная жизнь, так тонко зашифрованная Катаевым в книге «Алмазный мой венец», бушевала именно бездной.

 Особенно – учитывая логоцентричность советских гуманитарных людей, всегда стремившихся познать, как можно больше в излюбленной сфере.

 Преуменьшен ли Мандельштам, наименованный Щелкунчиком?

Ни в коей мере: тем более, Катаеву, как благородному ценителю поэзии, не могли не быть близки поэтические перлы Мандельштама: он показан чётко, обрисован точно и сильно…

Громы Маяковского угадываются сразу, как ни назови горлана-главаря, перетряхнувшего русскую поэзию, как мало кто.

Отношения скручиваются туго, и, разумеется, выхлёстывают за пределы литературы – в жизнь.

 Жизнь и наполняет «Алмазный мой венец» – не в меньшей степени, чем литература: впрочем, взаимодействие их всегда остаётся тайной для самих писателей.

Кто кого отражает?

Кто кем руководит?

Ответы будут двойственны, как миражи.

 Но блистательная катаевская игра, помноженная на необходимую серьёзность – когда не смертельность – остаётся блестящей, суля захватывающее чтение и в наши дни…

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS