Онтологические прогулки

 

 

 

 

Когда Германия проиграла Вторую мировую войну, то в политике, публицистике, в философской литературе был поставлен вопрос о коллективной вине и коллективной ответственности немцев, а как производная этой проблемы был поставлен вопрос и о стыде, который немцы испытывают, или должны испытывать, или могут испытывать в силу просто своей принадлежности к нации, несущей на себе бремя коллективной вины.

Таким образом, был поставлен вопрос о «требуемом стыде». Вопрос «как тебе не стыдно!» прозвучал не в общении воспитательницы детского сада с ребенком, а в публичном пространстве в отношении взрослых людей, и в некотором смысле не только индивидов, но и сообществ – даже целой нации.

Ярче, чем, когда бы то ни было, проявился феномен публичных требований стыда.

Стыд же есть разновидность эмоции, и таким образом, перед общественной мыслью стала проблема требуемых, социально одобряемых и даже социально обязательных эмоций.

 

50 оттенков искренности

 

От подобного рода требований можно было бы отмахнуться, сказав, во-первых, что стыд, как и другие эмоциональные феномены, спонтанны и не вызывается, как такси, по требованию (даже если я их требую сам от себя), во-вторых, что чувство стыда слишком тяжелое и может испытываться лишь очень редко, а те, кто испытывают его часто – кончают с собой, и, в-третьих, что стыд чувство индивидуальное, и испытывают его за сугубо личные поступки, и личные ситуации – а не за исторические катастрофы, то что, как сказал Пушкин, «отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги Или мешать царям друг с другом воевать».

Все это верно, и все же такие возражения содержат серьезную недооценку того, как чувства функционируют в общественном обороте. Чувства – например любовь – требовать нельзя и тем не менее, его требуют – жены от мужей, родители от детей, Родина – от своих граждан, и что самое интересное, требуют успешно. К слову: чувства связанные со своей страной (или любым сообществом) – будь то любовь, стыд или гордость – имеют значение лишь постольку, поскольку человек самым тесным образом идентифицирует себя через эту коллективную реальность – страну, национальность, сообщество носителей определенных политических убеждений. И если встает вопрос о чувствах, связанных не с личными, но именно коллективными обстоятельствами – например о стыде за коллективные преступления – то тем самым проблематизируется и требует рефлексии вопрос о вашей идентификации, в какой степени вы индивид, независимый от своей страны или партии. Требования стыда за деяния страны явно подталкивает к тому, чтобы ускользнуть от этих требований – то есть, индивидуализму и космполитизму, фактически к эмиграции – реальной или внутренней.

Итак, от этих требований можно ускользнуть, но можно ли их исполнить?

Конечно невозможно по требованию полюбить жену, но можно сказать, что ты ее любишь, подарить цветы и повести в кино (не помню, у какого французского философа обсуждается возникающая в этом случае неразрешимая задача имитации спонтанности: чтобы действовать по требованию жены, но как бы по своей инициативе).

Наверное, можно сказать, что это не совсем чувство, а лишь его имитация, но все сложнее. У чувств есть социальная рамка, есть, как говорил Флобер, «воспитание чувств», а значит и эмоциональная культура. Изучение ее истории стало на западе процветающей наукой, в рамках которой возникли такие понятие как «эмоциональный режим» – то есть совокупность правил переживания и выражения социально одобряемых чувств в определенных ситуациях, а также «эмоциональное сообщество» – группа людей, придерживающихся в сфере чувств единых стандартов. Мы бы не знали, как назвать те темные импульсы, которые нас обуревают, если бы культура не предложила для них имена и не объяснила модели их функционирования. Общим местом в культурологических штудиях стало мнение, что именно литература – исконно мусульманская – научила европейцев тому, что они испытывают романтическую любовь – или, по крайней мере, должны ее испытывать, в связи с чем Ларошфуко говорил, что многие не стали бы влюбляться, если бы не читали о любви (мадам Бовари и пушкинская Татьяна были литературными иллюстрациями этой мысли).

В сфере чувств в человеческом обществе есть целый спектр разных соотношений искренности и имитации. На одном полюсе этого спектра чувства в узком психологическом смысле, чувства как спонтанные, неконтролируемые рассудком и явственно ощущаемые состояния внутреннего мира, на другом полюсе – чисто словесная имитация чувств холодными, равнодушными людьми. И между этими полюсами множество переходов и весь этот спектр объединяет не только постепенность перехода, но и то, что между внутренними ощущениями и внешними поступками имеется диалектическое отношение – улыбка повышает настроение, старательная имитация любви может в конце концов вызвать ее подобие, а большие инвестиции в личные отношения могут в конце концов заставить их ценить.

Важная методологическая проблема, которая возникает в этой связи – смешение моральных суждений с психологическими. Возьмем такой правдоподобный случай. В 1945 году честный немецкий либерал наблюдает поражение своей страны в войне. Он всегда тяжко переживал нацизм и войну, всегда осуждал их, всегда считал, что честному немцу должно быть стыдно за произошедшее с их страной, и поэтому всегда с чистой совестью заявлял, что ему все 12 лет было стыдно. Но есть нюанс – «должно быть стыдно» – моральное суждение, которое лишь по касательной связано с психологией в узком смысле, с феноменологией индивидуальных эмоций. Строго говоря, переживание стыда – это остро переживаемая эмоция, которую вы почувствуете ненадолго, когда вдруг вспомните о своем неблаговидном поступке. Заявление немецкого либерала о стыде за нацистский период не связано реальной феноменологией его переживаний. Оно вытекает из его политических и моральных убеждений, в то время как способность к переживанию стыда как эмоции вытекает из психологических свойств личности, которые могут оказаться любыми, в том числе и не подходящими для этого случая. По сути, говоря о своем стыде, честный немецкий либерал заявляет о своих морально-политических убеждениях в форме заявления о переживаемых эмоциях, но эмоции в данном случае оказываются, по сути, метафорами.

 

Четыре типа бытования эмоций

 

Говоря о бытовании эмоций в человеческой жизни и человеческой культуре, мы можем различать по меньшей мере четыре разновидности феноменов, которые в некотором – но не всегда буквальном – смысле можно назвать «эмоциональными».

Прежде всего это конечно сами эмоции, осознаваемые в момент их переживания отдельными индивидами.

Во-вторых, это интеллектуальные убеждения, касающиеся эмоций – об их уместности, должности, ожидаемости, о вероятности связи той или другой ситуации с тем или другим чувством. Человек может знать, что за такой поступок должно быть стыдно, что жертва несчастной ситуации в принципе должна вызывать (и часто вызывает) сострадание, что одно смешно, а другое трагично. Эти убеждения могут реально отражать и описывать эмоциональную жизнь их носителя, а могут оставаться абстракциями, не имеющими отношения к реальности – в любом случае они относятся к эмоциям не сами по себе, они не эмоциональны, а интеллектуальны.

Третий ряд феноменов – выражение эмоций индивидами. Мимика и жесты, смех и улыбки, слова, слезы, разрывание на себе одежды, бессмысленные телесные движения, самоубийства. Отдельный вопрос – как надо интерпретировать физиологические последствия переживаемой эмоции, например, учащение сердцебиения, считать ли их проявлением, выражением эмоции, или, как полагал знаменитый американский психолог и философ Уильям Джеймс – лишь составной частью самой эмоции как комплексного антропологического (в том числе телесного) явления. Но оставим этот вопрос в стороне, и будем считать проявлениям эмоций лишь такие поступки, которые, во-первых, осознаны и, во-вторых традиционно выполняют коммуникативную функцию – то есть сообщают окружающим о переживаемых человеком эмоций. Тут надо отметить, что осознанный – не значит хорошо управляемый, слезы, как известно, иногда трудно сдержать.

 В «нормальной» ситуации «выразительные жесты», подобные смеху и слезам, достаточно адекватно отражают эмоциональную жизнь человека, но, во-первых, мы знаем, что отражают всегда не полностью – многие эмоции остаются не выраженными, и во-вторых, формы и меры такого выражения во многом определены не только индивидуальными, но и культурными особенностями: есть более и менее эмоциональные этнические группы, во многих культурах мера внешней эмоциональной экспрессивности связана с полом и возрастом, и, наконец, в-третьих, известно что люди способны имитировать выражение эмоций, даже пускать «фальшивую слезу» – это, конечно, не всякий умеет, а вот фальшивая улыбка стала рутиной современной жизни. В учебнике социологии эмоций Скотта Харриса можно прочесть, что в обществе есть «эмоциональные нормы» требования испытывать определенные эмоции в определенных ситуациях, но исполняют эти нормы по-разному– есть «поверхностное исполнение» – по сути, ношение маски, есть «глубокое исполнение» – усиленная работа с телом, поведением, проходящее под лозунгом «притворяйся, пока не получится» [7, С.61-76]. Поэтому конечно достаточно очевидно замечание Ю.Ю. Хмелевской, что поскольку на способы выражения эмоций (т.н. «эмотивы») влияет очень много факторов, в выявлении реальных эмоций стоящих за эмотивами сохраняется большой риск домысла [8, С.459]. Для науки это тем более так, поскольку важнейшим материалом для современных исследований эмоций являются словесные отчеты о них, а слова – хотя и самый содержательный, но и наиболее легко фальсифицируемый инструмент самовыражения. Мысль изреченная есть ложь, сказал Тютчев, что же говорить о чувстве? В большинстве случаев люди выражают эмоции для того – или, по крайней мере в том числе для того – чтобы сообщить о них окружающим; значит они бы хотели быть правильно понятыми, а значит они используют стандартные для данного места и времени формулы выражения эмоций; в полной мере эмоции невыразимы, а стандартные инструменты тем более не учитывают индивидуальные особенности переживаний, значит эти особенности в коммуникации стираются, а значит в любом выражении эмоций – в той мере в какой они наблюдаются и интерпретируются третьими лицами- есть элемент лицемерия и имитации. Крупнейший современный эксперт по эмоциям Ричард Ферт-Годбехер прогнозирует, что в ближайшие десятилетия в мире произойдет унификация способов выражения чувств, различия, имеющиеся сегодня в разных культурах сотрутся или исчезнут, и те, кто не будут соблюдать эти унифицированные нормы в лучшем случае окажутся непонятыми; характерным символом этого унификации Ферт-Годбехер считает используемые в интернет-переписке эмодзи [6, С.288].

В современных западных исследованиях эмоций – как применительно ко многим другим объектам социальных штудий, например, нациям и народам – наблюдается противостояние между конструктивизмом и универсализмом: может ли общество воспитывать в индивидах определенные эмоции, может ли общество в полном смысле слова «конструировать» определенные эмоции – или последние не поддаются внешнему регулирования и порождаются исключительно человеческой природой – прежде всего биологической? Истина, как всегда, где-то по середине, однако очевидно, что общество легко и эффективно может регулировать способы выражения эмоций. Это и делает само исследования эмоций столь методологически затруднительным, почему может быть столь трудным разрешение спора между конструктивизмом и универсализмом. Ведь, каким бы ни было влияние общества – в частности государственной власти – на подлинные человеческие переживания, ясно что оно может эффективно влиять на способы их выражения; власть государства, работодателя или коллектива может заставить людей делать постные лица на похоронах и улыбаться несмешным шуткам начальников – и не всегда сквозь этот камуфляж можно разглядеть подлинную душевную жизнь.

О похоронах стоит сказать отдельно. Самым интересным является четвертый вид эмоциональные феноменов – коллективные публичные действия, выражающие эмоции или имитирующие их выражение. И тут очень интересным примером как раз может служить траур и все связанные с похоронами ритуалы, имеющие претензию выразить скорбь по покойному и чувство уважения к нему. Именно эти публичные имитации эмоциональной жизни особенно остро ставят вопрос о том, что в обществе вырабатывается особая «эмоциональная семиотика» – система знаков, сообщающих об эмоциональных переживаниях.

Плач человека можно назвать знаком эмоций, но не всегда это «условный знак», не всегда «символ», поскольку спонтанный плач может быть результатом определенных физиологических рефлексов. Но в случае коллективного траур выражение эмоций полностью очищается от физиологической спонтанности, и знаки эмоций перестают быть индексами и становятся в чистом виде символами. Коллектив способен использовать для выражения эмоций инструменты, которых нет у индивида – например на похоронах используют музыку, чей характер традиционно воспринимается как «грустный», к медленному темпу похоронной музыки близок медленный темп движения похоронной процессии – тоже торжественно-скорбный, черный цвет крепа в нашей культуре также считается цветом скорби, и даже самый плач может быть инструментализован и выхолощен профессиональными плакальщицами.

Самое парадоксальное во всем этом то, что эти четыре типа эмоциональных явлений – сами эмоции, убеждения по поводу эмоций, выражения эмоций людьми и коллективные имитации эмоциональной жизни – не связаны друг с другом никакими «железными» закономерностями, но в то же время нельзя сказать, что они и абсолютно независимы друг от друга. Точнее было бы утверждать, что они коррелируют друг с другом, но степень этой корреляции довольно неопределенная – и в разных случаях очень разная.

Человеческая мимика может точно отражать эмоциональную жизнь человека – но может быть результатом более или менее удачной артистической имитации.

Эмоции могут точно соответствовать человеческим убеждениям на их счет, но могут им противоречить, например, вопреки собственной воле, человек может жалеть заслуживающего кары злодея, и не испытывать никакой скорби из-за смерти матери – именно из-за равнодушия на похоронах матери отправляется на эшафот главный герой романа Камю «Посторонний». Вообще же – нечего и говорить, сколь разнообразны может быть соотношение царящей на похоронах атмосферы – и личного настроя участников. «Идеальные» похороны предполагают согласованность всех слоев эмоциональный жизни: участники похоронной церемонии испытывают грусть, они выражают ее (слезами или выражением лиц), они рационально сознают, что смерть данного человека – большая потеря, а значит очень печальное событие и все это соответствует публичным действиям – медленному движению похоронной процессии, музыке, оформлению помещения черной материей, и т.д. Однако никакие похороны не бывают абсолютно идеальными, любой их элемент может выпасть. Разумеется собственно ритуалы, публичные действия – самый надежный, самый стабильный элемент «коллективной печали», поскольку выполнение ритуала не требует ни насилия над своими чувствами, ни артистизма при их выражении – однако, не говоря уже про разные возможные технические сбои и случайности, сама интерпретация данных действий, цветов, звуков как «печальных» есть культурная конвенция и может быть не считана человеком другой культуры – например пришельцем из далекой страны, случайно оказавшимся на похоронах.

От того-то так сложно изучать все, что можно назвать эмоциональной жизнью общества, потому-то так много методологических проблем у активно развивающейся на Западе истории эмоций, и потому-то во всех случаях, когда кто-то, в какой-то форме будет требовать эмоции – будь то стыд или сочувствие – он с большой вероятностью может добиться своего, но далеко не всегда можно будет сказать с уверенностью, к какому из четырех рядов эмоциональных феноменов относится полученный результат – будут ли это подлинные убеждения о том что стыд или сочувствия действительно нужны, будет ли это лицемерное и артистическое выражение мнимых эмоций отдельными индивидами, будут ли это просто публичные ритуалы – или все-таки подлинные переживания?

Дело еще более усложниться, если пятым контуром бытия эмоций мы будем считать человеческое воображение. Последнее, вообще говоря, самым тесным образом связано с эмоциональной жизнью: эмоция может вызывать работу фантазии (например, гнев на обидчика может вызвать картины воображаемого возмездия ему), и наоборот – образы фантазии могут вызвать или усилить эмоцию (представив, как плохо своему ближнему, мы начинаем чувствовать к нему жалость). Но для нашей темы важнее другое: в некоторых случаях человек может вообразить, что испытывает определенное чувство. Например, Эмма Бовари у Флобера вообразила, что влюблена в своего жениха – и, хотя эта иллюзия быстро развеялась – самообмана хватило, чтобы она вышла замуж. Имитация эмоций может быть в публичном пространстве, в форме ритуалов в форме грустной музыки на похоронах – но она бывает и крытой от глаз во внутреннем мире человека. Самообман – вещь тонкая, имитация чувств, происходящая в человеческом сознании возможна в разных модусах: человек может уверять себя, что испытывает, например любовь к родителям, может заставлять себя ее испытывать, может всеми силами скрывать от себя отсутствие этого чувства и т.п.

 

Имитация эмоций как необходимость

 

Отдельная тема – роль имитации эмоций в публичной, общественной и политической жизни. Страшно интересный факт заключается в том, что эмоции считаются чрезвычайно важной вещью и потому существует большая индустрия их требования и производства. На попытках управления эмоциями строятся реклама, маркетинг и политическая агитация. Церковь проповедует любовь к ближнему, подсудимые заявляют о своем раскаянии, педагоги требуют от школьников стыдиться, и – это мне особенно интересно – в юбилейных поздравительных адресах выдающимся деятелям пишут, что испытывают по отношению к юбиляру чувства глубокого уважения и восхищения. Тут интересно то, что, хотя никто ничего подобного не испытывает, но: 1) предполагается, что испытание другими людьми уважения и восхищения есть та ценность, которой юбиляр хотел бы обладать, и потому мы предлагаем ему хотя бы яркую обертку этой конфеты; 2) существует культура, в рамках которой нашей обязанностью является хотя бы словесная демонстрация этих эмоций.

Что касается первого: если вдуматься, речь идет об очень интересном явлении, когда чужие чувства считаются и воспринимаются очень значимыми обстоятельствами моей жизни. Чужие восхищение, уважением, зависть являются составляющими моего успеха; чужая любовь – знаком моей состоятельности как представителя пола; чужой стыд – высшим выражением моей моральной правоты.

И конечно есть культура «обязательных публичных эмоций». Когда к очередному юбилею окончания Второй мировой войны канцлер Ангела Меркель начала свою речь со слов «Мы немцы, с ужасом и стыдом…», то конечно нет оснований полагать реального интенсивного переживания подобных чувств всеми или очень многими немцами, хотя кто-то и что-то переживает, но тут слишком много вопросов: как часто? Как долго? С какой интенсивностью? Сколькими людьми? Всеми ли ужас и стыд, или некоторыми только ужас? Но, вне попыток ответить на эти вопросы, существует политическая и риторическая культура, в рамках которой Германия в разных формах – от речей канцлера до выплаты компенсаций – должна создать непротиворечивую картину реализации подобного чувства.

И вот это, конечно, можно требовать. Другое дело, что в СССР так злоупотребляли имитацией сильных чувств, всеми этими разговорами про любовь к родине и к труду, чувством гордости за наши достижения, пресловутым «чувством глубокого удовлетворения» и вызываемым по команде сверху чувством гнева (вспомним пятиминутки ненависти у Оруэлла), так пытались представить экстремальные психические феномены вроде энтузиазма и решимости жертвовать собой человеческой повседневностью, что в России выработался иммунитет к нормативным публичным эмоциям как таковым (очень любопытно проверить эту гипотезу на современной политической риторике; как мне кажется, официальная российская риторика в этом смысле довольно сдержана). США по сравнению с Россией в этом смысле невиннее, и потому лицемернее – именно потому, что не имели опыта столь тотального и именно заостренного на фальсифицированные эмоции лицемерия.

Те, кто в той или иной модальности требуют стыдиться – например в форме осуждения за отсутствие стыда – конечно хотят не имитации, а искренних чувств. Но на практике такие требования могут только породить соответствующую культуру публичных имитаций – что с финансовой, и вообще с практической точки зрения тоже не мало, но недостаточно.

Когда общество – или партнеры – требуют от кого-то, будь это индивид или целый народ, нормативных эмоций, то важнейшая прагматическая причина этого требования заключается в том, что эмоции должны мотивировать людей к совершению определенных поступков. Хотя поступки могут быть мотивированы и иначе – например, рациональным пониманием своей выгоды, взятыми обязательствами, традицией, привычкой, подражанием окружающим, но эмоции представляют собой дополнительную гарантию к совершению действий – отчего они и стали предметом столь интенсивного – хотя порою и тщетного – публичного регулирования; эмоции и требуют, и выражают часто именно для демонстрации мотивированности.

Проблема, однако, заключается в том, что эмоции крайне нестабильны и никто не может гарантировать, что сегодняшние переживания повторятся завтра. Некогда Сенека, возражая в трактате «О гневе» тем, кто считал, что гнев нужен для наказания врагов и преступников обращал внимание, что гнев есть вещь крайне неустойчивая и легко утихает: «Тот самый гнев,который весь так и горел кровожадностью, изобретая мысленно неслыханные виды казни, к тому времени, как н�