Проза

                                                  РАБ – молод.

 

 

 

 

Затемненная сцена. Откуда-то сверху скатывается человек с криками и стонами. Это кади АХМЕТ. Второй, это ДЖЕЛЛАДИН, заглядывает в отверстие, через которое вкатился кади Ахмет.  

 

 

ДЖЕЛЛАДИН. Эй, Ахмет! Ну, что там?

АХМЕТ(кряхтит, поднимается). Что там… Темно, как в ночь после полнолуния. Давай, спускайся, пока Буиды не пощекотали твой зад.

Джелладин осторожно спускается, но оступившись, падает и скатывается так же, как до него скатился его напарник, с грохотом, стонами и криками. Сбивает с ног кади Ахмета.

АХМЕТ. Осторожнее, Аллах тебя забери!

ДЖЕЛЛАДИН(встает, кряхтя, отряхивается). Не богохульствуй. Если бы Аллах забрал меня, это был бы наилучший исход наших приключений.

АХМЕТ. Не очень-то ты ему нужен нынче. Не смотря на все твое беспримерное знание Корана.

ДЖЕЛЛАДИН(кричит). Прекрати! Или Аллах покарает тебя!

АХМЕТ. Он уже покарал меня. Куда уж больше. Свечи не забыл?

ДЖЕЛЛАДИН(достает свечи). Ты всегда был сквернословом, чревоугодником, сластолюбцем. Я пытался предостеречь тебя, но уши твои были закрыты для умных советов.

АХМЕТ(высекает огонь). А ты всегда чтил Коран и жил, повинуясь Закону. Уши твои были закрыты для здравых рассуждений. И вот мы вместе в этой преисподней. Не думаю, что кривой нож Буидов вспорол бы мою глотку и затупился о твою, клокочущую мудрыми сурами из Корана.

Зажигает свечу. Освещается подвал, похожий на пещеру. Размеры его не осознать, так как стен не видно, они во мраке.

ДЖЕЛЛАДИН. Все, что случилось, случилось из-за вас, неокрепших в вере. Болтающих языком, как кобыла хвостом. (Осматривается.) Здесь никого нет?

АХМЕТ. Кто здесь может быть?.. Моя шея только сейчас стала чувствовать ворот моего халата. А если моя шея вышла из оцепенения и перестала предвкушать встречу с холодным металлом змеевидного клинка, значит опасность на некоторое время миновала. (Крутит шеей и достает из-за пояса тыквенную бутылку.) Успел восполнить мою верную подружку. (Делает несколько глотков.) На, глотни, законовед. Попробуй хоть перед смертью божественный напиток из настоя мускатного ореха, полыни и хмеля…

ДЖЕЛЛАДИН. Вход!

АХМЕТ. Что?

ДЖЕЛЛАДИН. Ты не завалил вход!

АХМЕТ. Какой вход? Что ты орешь? (Затыкает бутылку, прячет.)

ДЖЕЛЛАДИН(трясет его). Вход! Ты не завалил вход! Буиды найдут нас и взрежут, как жертвенный скот! Вход! Завали вход!

АХМЕТ. Ну ладно, ладно. Не кричи, словно неверный перед казнью. (Кряхтя, поднимается к выходу.) А почему, собственно говоря, я обязан заваливать вход? Ты входил последним, законовед Джелладин. А что в таких случаях говорит Закон? А? Ты входил последним, ты и должен закупорить это отверстие, эту дырку во Вселенную, оборвать эту последнюю связь cвеликим Багдадом, который в настоящее время предается огню и грабежу осатанелыми и пьяными от крови, от гневных мусульманских женщин варварами. Ну, Джелладин, поклонник устоев? Что говорит по этому поводу Закон?

ДЖЕЛЛАДИН. Закрывай вход, я умоляю тебя. Я слышу топот копыт. Ахмет!

Слышится топот копыт, который медленно, но приближается.

ДЖЕЛЛАДИН(кричит). Ахмет! Ты слышишь?

Кади Ахмет проворно закупоривает отверстие. Но, спускаясь, опять оступается и катится с грохотом вниз. Сбивает с ног Джелладина, они вместе падают на свечу. Свеча гаснет. Напарники лежат тихо и не шевелятся. Топот приближается, слышны вопли женщин, лязг металла, гиканье всадников. Все это проносится мимо.

ДЖЕЛЛАДИН (приподнимается, ищет свечу, высекает огонь). Проклятый насмешник, неугомонный словоблуд. Если ты устал от земного пути, незачем было прятаться здесь вместе со мной. Чем трепать языком, высмеивая Закон и Пророка, поработал бы лучше мечом, если ты еще способен поднять его и держать клинком вверх. (Зажигает свечу.) Я всю жизнь изучал Коран и чтил Пророка не для того, чтобы испустить дух в этом подземелье вместе с тобой. Будь моя воля, я никогда бы не позволил тебе заниматься юридическими делами великого Багдада. Впрочем, разрешать базарные распри не столь уж важное дело. В этом ты преуспел, видимо… Ахмет? Эй, базарный кади! Вставай, чего ты разлегся? Свеча давно зажжена, займемся молитвой. Может быть, вымолим себе прощение и спасение от проклятых Буидов. Ахмет! Что с тобой?!

АХМЕТ (приподнимает лицо, оно мокрое от слез). Зачем мне прощение и жизнь? Когда я вошел в свою спальню сегодня утром, моя старуха лежала смирно на ложе и не двигалась. Я прикрикнул на нее. Где это видано, чтобы она разлеживалась, когда ее муж еще не проглотил утренний кусок лепешки и не запил его чаем? Но она молчала. Я подошел к ней, чтобы напомнить о себе и увидел кривой нож Буидов. Он торчал меж ее тощих грудей, которые я так любил когда-то брать в ладони. Они были, как воробышки. Тепло и нежно трепыхаясь между пальцами, они поднимали во мне жаркую волну, которая разбивалась о мое сердце жгучими радостными брызгами… Зачем мне прощение, Джелладин?

ДЖЕЛЛАДИН. Прощение никогда не помешает. А в нашем положении оно тем более не будет лишним.

АХМЕТ. В ее застывших глазах, по которым уже ползали мухи, в ее мертвых зрачках плескался живой вопрос: за что? Ахмет, где ты? Мой муж, почему ты не спас меня?

ДЖЕЛЛАДИН. Думаю, ты бы мало чем помог, даже если бы был рядом. Мы с тобой слишком тщедушны для ратных дел.

АХМЕТ. Я сбежал, как поганый шакал. Я побежал к тебе, чтобы скрыться в этой вонючей дыре вместе с тобой.

ДЖЕЛЛАДИН. Это не вонючая дыра, Ахмет. Это подвал под маленькой мечетью. В мечети я часто молился.

АХМЕТ. И я даже успел наполнить свою тыквенную бутылку любимым настоем.

ДЖЕЛЛАДИН. Это говорит о твоем трезвом разуме.

АХМЕТ. Горе мне!

ДЖЕЛЛАДИН. Ну ладно, хватит причитать. Теперь самое время подумать о нашей судьбе и предать ее в руки Аллаху. Вспомни, мы не случайно находимся именно в этом подвале. Аллах поможет нам!

АХМЕТ. Пусти меня! Я выползу на улицы Багдада и, если хватит сил, вцеплюсь хоть одному проклятому иранцу в глотку.

ДЖЕЛЛАДИН. До глотки ты не дотянешься. Если только откусишь палец на ноге.

АХМЕТ. Значит, откушу палец! Вцеплюсь в пятку мертвой хваткой.

ДЖЕЛЛАДИН. Чем ты вцепишься, Ахмет? У тебя еще остались зубы? Вспомни, когда мы с тобой перестали грызть бараньи хрящики?

Пауза.

АХМЕТ. Ты прав, Джелладин. Ты, как всегда, прав. У меня нет зубов, нет сил в немощных членах. Пусти меня, я никуда не пойду. Действительно, какой из меня воин? А теперь у меня нет и чести.

ДЖЕЛЛАДИН. Есть честь и есть ты. Есть Закон и есть я. Так что не будем говорить о чести. В нашем положении подобный разговор не сулит облегчения. Лучше займемся молитвой, мой друг. Где тут Восток, как ты думаешь?

АХМЕТ. Восток остался там, наверху. Здесь будет только Закат.

ДЖЕЛЛАДИН. Что ты имеешь в виду?

АХМЕТ. Налог, который должны выплачивать мусульмане. Или ты этого не знаешь, знаток Корана?

ДЖЕЛЛАДИН. Причем здесь налог?

АХМЕТ. Притом, что мы спустились сюда и спрятались, как крысы, чтобы выплатить налоги со всех наших грехов.

ДЖЕЛЛАДИН. Плати ты! Мне не с чего платить налоги. Я всю жизнь чтил Коран и власть халифа.

АХМЕТ. Это и есть твой самый большой грех.

ДЖЕЛЛАДИН. Если это грех, то платить с него должен халиф.

АХМЕТ. И Аллах…

ДЖЕЛЛАДИН. И Аллах… Что? Что ты сказал?!

АХМЕТ. Это не я сказал. Это ты сказал.

ДЖЕЛЛАДИН. Проклятый словоблуд! Где тут Восток? Где?!

АХМЕТ. Ищи. Осмотри стены. Возможно те стены это гостеприимной ямы, которые обращены к Востоку, суше остальных. Хотя не уверен, что эта особенность запечатлена здесь так же, как наверху, на стенах зданий.

ДЖЕЛЛАДИН. Ты смеешься надо мной?

АХМЕТ. Или выберись наверх. Буиды покажут, где Восток, когда будут вспарывать тебе глотку. Они ведь тоже чтут Коран.

ДЖЕЛЛАДИН. Прекрати! Это беззаконно! Это подло! Это недостойно мусульманина. (Отходит в сторону, падает на колени, начинает горячо молиться.)

АХМЕТ (достает бутылку, отпивает). Вот видишь, тебе уже все равно, в какую сторону молиться.

Джелладин продолжает молиться. Ахмет достает узелок, развязывает концы платка. Достает сыр, сухие фрукты.

АХМЕТ. Однако, не мешало бы подкрепиться. Хотя в этом не больше смысла, чем во всем остальном. Но доставляет некоторое удовольствие.(Косится на Джелладина.)  Чего не скажешь о другом.

Джелладин молится, Ахмет жует, запивает из бутылки.

АХМЕТ. Интересно, долго мы тут высидим, а? Джелладин? Найдут нас проклятые иранцы или нет?

Джелладин молится, Ахмет жует.

АХМЕТ. Шииты, карматы, мутазилиты… Джелладин, вы все молитесь одному богу. Скажи мне, ради Аллаха, почему вы никак не можете поделить этот сборник похождений пророка, дошедший до нас через третьи руки?

ДЖЕЛЛАДИН. Прекрати жевать! И молись! Над нами мечеть, ты забыл? Мы под защитой Аллаха, а ты совсем теряешь разум, идя на привязи у своего беспечного языка!

Джелладин упорно молится. Ахмет жует.

ДЖЕЛЛАДИН. Ахмет, над нами мечеть, в стене которой священный «черный камень». Этот камень я…

АХМЕТ. Камень. Пророк Мухаммед запретил поклоняться идолам и всяческим изображениям, и мы молимся камню. А эллины делали из камня богов и у них были великие художники. Камень…

Ахмет жует. Джелладин молится.

АХМЕТ. Старуху жаль, добрая она была спутница. (Жует.) Особую благосклонность она испытывала ко мне в полнолуние. Эх и уставал я после этих ночей. Надо думать родительница зачала ее при полной луне. И жена моя, наверно, добивалась от меня продолжения нашего рода…

ДЖЕЛЛАДИН. Аллах наказывает тебя за беззакония, не давая продолжить род.

АХМЕТ. Скорее всего, Аллах заботился о моем спокойствии. По слабости характера я отдал бы сына на воспитании тебе, Джелладин. А ты в преподавании слишком любишь ускоренные переходы, подобные военным.

Джелладин молится.

АХМЕТ. Джелладин, ты ведь не был женат?

ДЖЕЛЛАДИН. Истинный воин Закона должен относиться к женщине, как садовник к ивовой корзинке для упаковки фруктов. Не все ли равно, старая корзинка или новая? Лишь бы не была дырявой.

АХМЕТ. Ты никогда не любил.

ДЖЕЛЛАДИН. Махмуд любил. И что из этого вышло?

АХМЕТ. Не трогай Махмуда, Джелладин. Не оскверняй память о нем своими сухими каменистыми фразами. Махмуд был поэт, и он действительно любил славянку Даждью. И погиб он, как поэт, от ножа властителя.

ДЖЕЛЛАДИН. Вот я и говорю: Махмуд любил.

Джелладин заканчивает молиться. Встает, подходит к Ахмету. Берет с платка фрукты и хлеб.

АХМЕТ. Ладно. Не будем ссориться. Неизвестно, сколько нам придется терпеть друг друга в этом убежище. А Махмуд хоть и был поэт, но ты крепко вбил в него запреты пророка. И когда мы по дороге в Константинополь нашли в разрушенном греческом городе статую божка, он разбил ее вдребезги. А маленький бог был прекрасен.

ДЖЕЛЛАДИН (жует). Он поступил правильно.

АХМЕТ. Славный ты старик, Джелладин. Но нерастворимый и упрямый, как осел.

Джелладин поперхнулся. Кашляет. Ахмет хлопает его по спине.

АХМЕТ. Оба мы с тобой старые. А жить все равно хочется. Потому и побежали сюда. Хочется жить, Джелладин?

Джелладин жует, кивает.

АХМЕТ. А кому мы, собственно, нужны? Два старых замшелых камня?

ДЖЕЛЛАДИН. Кому была нужна твоя жена?

АХМЕТ. Значит, будем сидеть?

Джелладин кивает, жует.

АХМЕТ. Ты считаешь, что там все еще образуется?

ДЖЕЛЛАДИН. Обязательно. Поставят нового халифа, прекратятся беспорядки, восторжествует Закон. Должен же быть какой-то Закон?! Всегда все беспорядки и войны прекращаются восстановлением Закона. Тогда мы и вылезем.

АХМЕТ. Закон! Я всю жизнь занимался тем, что искал в Законе лазейки, позволяющие мне наказать действительно виновных.

ДЖЕЛЛАДИН. Ты сам определял виновных?

АХМЕТ. Конечно! Я сразу видел, кто есть кто. Слава Аллаху, насмотрелся на всяких.

ДЖЕЛЛАДИН. Это и есть беззаконие.

АХМЕТ. Закон делают властители, а властители тоже люди. Одним словом, Закон делают люди, а если эти люди похожи на тебя…

ДЖЕЛЛАДИН. Или на тебя…

АХМЕТ. Или на меня (хохочет). Да, старая лиса, тебя не проведешь.

Собирает еду в платок, связывает концы.

АХМЕТ. Этот платок я привез старухе из Константинополя. Она была рада.

ДЖЕЛЛАДИН. Помнится мне, ты там посещал заведения, где продаются не только платки, но и вино, и бессовестные женщины. Развращенная роскошь Византии тебе пришлась по вкусу.

АХМЕТ. Жизнь – грохочущий поток с гор и не стоит пытаться плыть против его течения. Если сам не умеешь создавать потоки. А женщины Византии действительно имеют все нужные лакомые кусочки. И недорого обходятся.

ДЖЕЛЛАДИН. И при этом ты думал о своей старухе и купил ей в подарок платок?

АХМЕТ. А как же? Я любил свою старуху. Я же тебе говорил, что в ночь полнолуния…

ДЖЕЛЛАДИН. Тьфу!.. И после этого ты говоришь о любви.

АХМЕТ. Ты что, Джелладин? Тебе скоро будет семьдесят лет! А ты рассуждаешь, как юный Махмуд, не познавший любовных утех.

ДЖЕЛЛАДИН. Если уж говорить о любви… Любовь – это не ласки блудниц. Это… Это…

АХМЕТ. Что, Джелладин?! Что такое любовь? Ну-ка изреки, законовед, еще одну сухую мудрость.

ДЖЕЛЛАДИН. Это… Это…

АХМЕТ. Что?! Разве женщина не корзинка для фруктов?

ДЖЕЛЛАДИН (вопит). Да! Именно! Корзинка, в которую фрукты складывает любой, их имеющий!

АХМЕТ. Ну наконец-то. Разродился.

ДЖЕЛЛАДИН. Я любил! Да, я любил! Не так, как вы!

АХМЕТ. Ты любил!? Джелладин, это правда?

ДЖЕЛЛАДИН. Да, я… Она… Я был молод… Для меня… существовала она и Коран… И больше ничего… А она… Она…

Джелладина одолевают горловые спазмы.

АХМЕТ. Успокойся, Джелладин. В нашем возрасте нельзя волноваться. Ты потом расскажешь мне эту историю, полную, как я понимаю, забавных глупостей. На, глотни.

Почти насильно вливает в рот Джелладину из своей бутылки, обнимая его крепко за плечи.

 

ДЖЕЛЛАДИН. Ох! (Глотает.) Шайтан!

АХМЕТ. Ну как? Я ведь тебе говорил, что этот чудесный напиток продлевает жизнь и веселит сердце. Думаешь, почему у меня меньше морщин, чем у тебя? И женщины, еще случается, бросают на меня благосклонные взоры. И старуха моя в ночь полнолуния…

ДЖЕЛЛАДИН. Прекрати!

АХМЕТ. Еще?

ДЖЕЛЛАДИН. Давай. (Делает глоток.) Ах, Алла!

АХМЕТ. Я радуюсь появлению в твоей твердой башке зачатков здравого смысла. А что касается любви, то в ней лучше всех разбираются поэты. Помнишь песни Махмуда? Их поет весь Багдад!

ДЖЕЛЛАДИН. Багдад теперь не поет, а стонет.

АХМЕТ. Нет, ты помнишь? Помнишь?

Они сидят, обнявшись. Появляется мелодия, скорее всего это скрипка или флейта. Но лучше всего, если «это» будет извлечено из глиняного духового инструмента. Эта мелодия будет повторяться в те мгновения, когда звучат песни Махмуда, поэта Багдада. Одна и та же мелодия будет звучать то страстно, то торжественно, то нежно, то весело, то грустно. Будет звучать так, как должны звучать стихи поэта в данную минуту. Теперь она звучит страстно и нежно. Это про любовь.

ДЖЕЛЛАДИН. Она стала третьей или четвертой женой мерзкого торговца невольницами. Он был очень смазлив и богат.

Звучит мелодия.

ДЖЕЛЛАДИН. С тех пор я один. И я чту Закон, Коран и власть халифа. Ибо это единственное, что может сохранить хотя бы подобие порядка в нашем развратном мире.

АХМЕТ. Молчи, молчи.

Звучит мелодия.

ДЖЕЛЛАДИН. В молодости мои радости заключались в том, чтобы хорошо вызубрить уроки и лучше всех сдать экзамены. И больше всего я радовался тогда, когда вместо тонкой книги мне выдавали толстую, а после толстой – огромную. В шестнадцать лет я обнаружил ошибку в толковании шестой суры Корана ученейшим мужем Зади-аль-Азари, составителем сорока учебников.

АХМЕТ. Любая казуистика, даже казуистика любви, печальна и скучна. Но все ж… (Музыка затихает.) Пусть твои науки сомнительны, ценность твоих занятий невелика, но ты пытался мыслить, а это очень хорошо. Печальнее, если грядущие поколения будут думать, что мы только резали друг друга, рыча от наслаждения и злобы, подобно диким зверям. Мы все же думали! Мы тоже думали, что мир можно устроить лучше. Разумеется, мир еще темен для нас и светильник наш еле теплится. Но тем не менее и мы думали о благе потомков. И когда, быть может, через тысячу лет до наших потомков дойдут стихи Махмуда…

ДЖЕЛЛАДИН. Ты думаешь, они дойдут?

АХМЕТ. Обязательно! Вот ты укоряешь меня в том, что я вспоминаю женщин Византии. Но я видел не только женщин, хотя многообразию цветов их лиц и тел можно только изумляться. Я видел много зла, но я редко говорю о нем, так как верю, что зло испаряется от правды, как вода от огня.

ДЖЕЛЛАДИН. Византия оставила во мне тягостное впечатление. Там все вокруг, как и вообще у нечестивых, похоже одно на другое. Мне казалось, я топчусь на одном месте, между тем мы двигались вслед Эдесской святыне. Я износил тогда подметки, а в Константинополе скверные кожевники, и подметки стоят у них очень дорого.

АХМЕТ. Мы – арабы, Джелладин. Я благодарен судьбе и отчасти халифу, что нам было поручено сопровождать Эдесскую икону в Константинополь. Я имел возможность сравнить. Византийцы называют себя наследниками древних эллинов, но кто сохранил Платона и Аристотеля? Мы. Кто сохранил эллинскую простоту жизни, наивность, прямодушие? Мы, арабы.

ДЖЕЛЛАДИН. Аллах видит правоверных и помогает. Мы свершим великое.

АХМЕТ. Да, да. Аллах несомненно велик… Но также несомненно и то, что через тысячу лет потомок наш улыбнется, читая учение пророка, находя наивным. Однако, мне думается, что в этом наивном учении потомок найдет крупинки истины и добра, из которых, может быть, будет вылита огромная золотая чаша, полная вином творчества…

ДЖЕЛЛАДИН. Что? Потомки улыбнутся? Учению пророка? Учение пророка вечно. И лучше нам не плодить детей, чем думать, что дети детей наших будут улыбаться над тем, над чем мы плачем от восторга!

АХМЕТ. Я только хочу сказать, о, неподвижная звезда Закона, что несомненно придут другие пророки, которые еще более ясно и отчетливо укажут пути добра, истины и честности, пути освобождения людей от зла…

ДЖЕЛЛАДИН (вскакивает.) Вздор! Если не вечно учение пророка, то, значит, не вечен и Аллах? Ты это хотел сказать, кади?!

АХМЕТ. То, что я хотел сказать, я сказал. Не волнуйся и выпей глоточек.

ДЖЕЛЛАДИН. Убери свою бутылку, пьяный старик!

АХМЕТ. Мы оба с тобой одинаково стары. Не вижу в этом повода для оскорблений.

ДЖЕЛЛАДИН. Пьяный глупец!

АХМЕТ. Я хочу тебе сказать, Джелладин, что ты, как знаток Корана, должен помнить, что не все положения своих проповедей пророк придерживался в жизни. Тебе должно быть известно, что он не пренебрегал вином и, не поощряя многоженства, сам умер на руках четырнадцати жен.

ДЖЕЛЛАДИН. Несчастный!

АХМЕТ. А с самой любимой, Аишой, вступил в брачные отношения, когда ей было всего лишь десять лет. Это недостойно пророка, Джелладин. Пророк – не поэт. Он должен проповедовать своей жизнью.

ДЖЕЛЛАДИН. Ты рассуждаешь, как жалкий раб, Ахмет! Ты не мусульманин.

АХМЕТ. Я – человек! Да будет благословенно имя его.

ДЖЕЛЛАДИН. Я ухожу от тебя. Лучше я погибну от руки мусульманина, чем сидеть в одном подвале с богохульником.

АХМЕТ. Иди, иди. Расскажи Буидам о пророке. Они ведь грабят Багдад и насилуют наших женщин тоже во имя веры и, несомненно, среди них тоже есть знатоки Корана. Вам будет о чем поговорить.

ДЖЕЛЛАДИН. И пойду! И пусть тебя мучает совесть, если она у тебя еще осталась.

АХМЕТ. Только не забудь за собой завалить вход. Я еще допил свою бутылку и не хочу, чтобы иранцы помешали мне.

ДЖЕЛЛАДИН. Я ухожу. Прощай! (Медленно поднимается к выходу.)

АХМЕТ.Да поможет тебе Аллах.

Снаружи раздается нарастающий топот. Топот приближается и на некоторое время зависает над самым входом. Слышны гортанные выкрики, лязг металла, храп коней. Джелладин, крадучись, спускается. Ахмет не двигается с места.

ДЖЕЛЛАДИН(шепчет). Потуши свечу!

АХМЕТ(говорит в голос). Надоело! Пускай входят. Эй, вы, неразумные собаки!

Джелладин на цыпочках подбегает к свече и, обжигаясь, гасит ее пальцами.

ДЖЕЛЛАДИН (шепчет). Помолчи, прошу тебя!

Топот, лязг металла и крики сдвинулись с места и приближаются. Кажется, что сию минуту откроется вход и ввалится свирепый воин