Проза

Рассказ

 

 

 

Кажется, я уже начинал заболевать, когда кричал в трубку: «Возьмите! Не пожалеете! На амбразуру лягу!». И ещё произносил в горячке что-то пафосное, циничное, едкое, откровенное   — до лжи. А потом всё разом омрачилось, несмотря на согласие руководства МВД на мой перевод из одного отдела в другой. Плотный жёлтый тошнотворный ком я помню отчётливо, хотя находился в полубреду. 

«Вши бегут с умирающего тела, как крысы с тонущего корабля, — проговорил патологоанатом, когда я приходил в морг брать отпечатки пальцев с неопознанного тела. Труп подкинули коллеги из соседнего отдела. Ночью привезли на служебной машине и выгрузили под двери морга.  — Кругом вши». Врач, жёлтый, худой и пьяный, предложил мне спирт. Я выпил, но мне стало хуже. Доктор спросил меня о чём-то, кажется, о предстоящем застолье в связи с днём уголовного розыска и переводом в новый отдел, но я ничего не ответил. Запомнил лишь слова о вшах, которые бегут с тонущего тела. Дело не в том, что я впечатлительный. Мне доводилось и раньше навещать морги, но теперь начиналась какая-то неизвестная болезнь, которая обрушилась на меня как стены прогнившего дома. Я был под обломками. Контужен. В какой-то степени я и был тем самым прогнившим домом — без крепкого фундамента, построенным из фантазий и желаний угодить женщине. Наверное, в перечень грехов нужно ввести женоугодие. Эх, Наталья. Сколько глупостей я творил. Сколько дури положил на алтарь влюблённости. Разочаровался до похмельной трезвости. И не жалею. Холодный душ лучше тёплой водички. Но без закалки можно простыть.

Болезнь прихватила меня вместе с первыми крупными ссорами с Натальей. Она не могла привыкнуть к ночным вызовам, встречам с доверенными людьми (часто женщинами), к тому, что меня никогда не бывает дома. Однако же сама настаивала на государственной службе, карьере, новых звёздочках на погонах, а я, дурак, поддавался, потому что, как дитя, ожидал похвалы. Тщеславие. Чёрт бы его побрал. Внутрисемейный порочный круг. Какой-то неизвестный вирус разорвал его. Я заболел крепко, глубоко, ядовито. И увидел сквозь пелену патологии Наталью в истинном свете. И ужаснулся. Она меня ссорила с друзьями, вынуждала применять кулаки в житейских спорах — кто-то на неё плохо посмотрел, кто-то дурно подумал. Соседу пьяному ударил кулаком в лицо, поскольку моя «благоверная» обвинила его в приставаниях, а выяснилось, что старый алкоголик и сиделец по «свиным» статьям перепутал мужской туалет с женским и попёрся едва живой в общественное пространство, которое заняла Наташа. Конечно, вышел страшный конфуз. Не разобравшись, я побежал наказывать злодея. А спустя время, картина прояснилась в пользу обидчика. Ну, выпил лишку, ну, перепутал общественный туалет — там и трезвый не всегда сориентируется, где какая буква? Тем более, что и букв давно нет. Одни амбразуры. Кажется, туалет врос в дремучую землю или, наоборот, выполз бетонным грибом из земли. Бункер. В нём точно можно пережидать авиационные налёты, но не совершать деликатные гигиенические дела. И какого чёрта туда попёрлась Наталья, когда можно было в ста метрах от этого заведения спокойно помочиться в платном туалете? Ей, видите ли, было жалко пятьдесят рублей. Немой укор в адрес моей скудной зарплаты. В результате выскочила из бесплатного заведения и стремглав ко мне в кабинет. Переполошила участковых, оперативников, самого Кумова, чуть наряд не выслали на задержание сексуального маньяка, а маньяк оказался пьяным соседом, которого я побил. Поставил ему потом бутылку самогона, чтобы он не болтал по посёлку лишнего. Стыдно. Всё-таки сотрудник уголовного розыска.

Коллеги меня жалели, шептали дружески, что Наталья чудит по поводу и без повода, выворачивает правду наизнанку и верит в собственную ложь. А потом делает всё для того, чтобы в её «правду» поверили другие. О боги! Тьма! Нужно прожить пять лет с истеричкой, чтобы увериться в том, что она искажает реальность всегда в свою пользу. Страдает по-настоящему, глубоко, хот и врёт при этом нещадно. Люди, опасайтесь бытовых стерв. Они изведут любого. Даже самого стойкого оловянного солдатика. Не будьте идиотами. Оглянитесь на мой опыт.

И я заболел.

Несколько ночей плелись кошмары — я полол чей-то чёрный огород. Вытаскивал жёлтые сорняки, а они не поддавались, я тянул изо всех сил, но стоило мне вытянуть один, как я тут же хватался за другой. Тошнило.

…перед уходом из морга зачем-то оглянулся и увидел, как врач циркулярной пилой вскрывает чью-то голову, как консервную банку. Картинка эта запала в мозг.

В междугороднем автобусе я приставал к водителю с вопросами о пропавших колёсах, он косился на меня, прятал улыбку в рыжие усы и принимал, очевидно, за сумасшедшего. А я искренне считал его тем знакомым шофёром, который утром на конечной станции обнаружил свой «Икарус» раздетым и писал заявление о краже в опорном пункте милиции. И я обещал ему колёса найти. Оказалось, что это было неделю назад с другим шофёром. И с другим автобусом.

Наталья первая заметила на мне вшей, не поверила, что они из морга, обвинила шлюх в нечистоплотности. Будто бы кто-то из них наградил меня мандавошками. Мне и без семейных разборок скверно было. Постригла наголо, и мы попытались вывести вшей народными средствами, мазали голову керосином, втирали дуст. Но мне всё время казалось, что патологоанатом говорил о каких-то подкожных насекомых, которые мирно сосуществуют с человеком всю его жизнь, до «кораблекрушения». Или это рассказал не врач, а какая-то бабушка, которую в посёлке называли колдуньей? Не помню. Одно могу сказать точно: я умирал от неясной болезни, и вши покидали моё тело, как крысы. Жена почему-то злилась, хотя сама толкала на перевод из сельского приграничного отдела в небольшой городок на побережье. А злилась она на то, что я стал кое-что понимать. В общем, в одном я заболевал, в другом исцелялся. Главное, что я выносил из своей патологии — новый образ женщины, в которую когда-то имел глупость влюбиться.

В ведомственной поликлинике не обрадовали. Сказали, что пошла эпидемия лептоспироза, заболевания крови, которую разносят крысы. Спросили про погреб и картошку. Не было ли там грызунов? Наверное, были. В нашем доме в подвале у немцев была мясная коптильня, соответственно, крысы плодились поколениями. А мы там действительно хранили картошку.

Выписали больничный лист и рекомендовали полечиться в городе. Врач по месту прописки был менее категоричен и отправил меня в инфекционную больницу, но в его глазах при разговоре то и дело всплывала сострадательность, как будто он понимал, что из больницы я уже не вернусь. Или так мне казалось? Во всяком случае, кто-то из докторов сказал, что несколько оперативников скончались от этой болезни. Почему именно оперативники? Или это уже было в бреду? Нет, ясно помню: один опер из глубинки, два из областного центра. Умерли от лептоспироза.

В инфекционной больнице меня отправили в карантинный бокс, где лежало ещё трое: худой дедушка, который всё время кашлял и просил не открывать форточку, и два студента с симптомами птичьего гриппа. Я не мог находиться в душном помещении и всё время ругался со стариком и открывал форточку. А старик жаловался на меня врачам и просил студентов закрыть щель, через которую в бокс просачивался свежий морозный воздух.

Мне ставили капельницы, но с диагнозом так и не определились. И тогда мне надоело считать себя умирающим. Я решил, что если суждено сгореть, то пусть это случится на воле, а не в больнице. Ходил я нетвёрдо, и первая попытка побега не увенчалась успехом. Я не сумел самостоятельно одолеть лестничные пролёты.

Потом в больницу приехал на машине мой отец. Привёз бутылку коньяка. Мы выпили в коридорчике, и я сунул ему своё удостоверение на случай, если тормознут гаишники. Отец привёз какие-то фрукты, но меня тошнило от всего. И я отдал продукты медсестре. 

Несколько дней безвольного лежания в боксе окончательно вывели меня из себя. Улучив момент, я собрал вещи и поехал к родителям в Балтийский район.

—  Это всё Наталья твоя виновата, — завелась мать, которой не нравились мои женщины. —  Привёз её на всё готовенькое. А ей мало. Работал бы там, домик вам дали. Что ещё? Нет, ей понадобилось на курорте жить.

—  Перестань, мама, при чём тут Наталья? Я сам этого хочу.

Она всё подкладывала мне еду, сострадательно взирая на жёлтую худобу и лысую голову. Наконец разрыдалась, увидев, что я ничего не ем.

—  Последний раз твоя жена заявила отцу, что я ей дала испорченные домашние тапочки с волосом и грибком, и под подушку положила иголку. Как ты можешь с ней жить? Она ненавидит нас. Она больна шизофренией.

—  Давай об этом потом, — ответил я. — Голова болит. Не шизофрения. Обычные истерики. Давай об этом потом.

Мать разрыдалась.

Отец налил спирту. Спирт — сильная штука. Прошёл внутрь, согрел, дал чувство облегчения. Вместо закуски я выпил ещё две рюмки спирта и попросил отца дать бутылку с собой.

—  А ты куда? Тебе лежать надо.

—  Прогуляюсь до нового начальника. Он снимает квартиру неподалёку. Надо переговорить.

—  Может, на машине?

—  Нет. Тут рядом. Прогуляюсь.

— Ну, смотри. Сам себе хозяин. Мы с матерью рады, что ты у нас. Поживёшь немного, отъешься. Поправишься.

— Всё будет хорошо. Мы люди долгие. Ивановы.

Я надел толстый шерстяной вязаный свитер, джинсы, кроссовки и перебросил спортивную сумку через плечо. Сеялся мелкий дождь, ветра не было. Не люблю ветер, слишком много его в городе. От ветра путаются мысли. Выветриваются из головы. Поэтому в Калининграде кирхи с острыми шпилями — чтобы рассекать мрачные тучи и не поддаваться ветрам. Если кирха начнёт качаться, фундаменту несдобровать.

Нехорошие мысли не выходили из головы. Болезнь сидела крепко, не хотела отпускать.

Меня покачивало то ли от спирта, то ли от слабости. И всё же я добрёл до нужного дома. Начальник криминальной милиции — молодой, мой ровесник. Высокий жилистый улыбчивый парень. В прихожей скептически оглядел меня с головы до ног:

— Иванов?

— Точно так.

—  А я слышал, ты спортсмен?

— Вы о моём скромном виде?

—  Не обращай внимания. На больничном?

—  Ерунда. Поправлюсь, — ответил я, отмечая в отражении зеркала свой нелепый вид —— лысая голова, пальчиковая шея, впалые щёки, желтизна склер. —  Поправлюсь, шеф. Сам себя не узнаю. Внедрять в наркоманское сообщество можно.

—  Ладно, не переживай, — подбодрил Александр. — Новое оперение твоё, надеюсь, обмоем в нашем отделе. Приказ пришёл на звёздочку. До праздника оживёшь?

—  Постараюсь.

—  Ну, иди, отсыпайся. Как поправишься, позвони. Ты часом не лептоспирозом болен?

—  Не знаю. Врачи не могут поставить диагноз.

—  Деньги нужны?

—  Нет. 

— Не ври. Деньги всем нужны. У нас в отделе принято помогать. Уясни сразу. — Он протянул свёрток купюр. — И запомни: то, что собрали коллективом, никогда не возвращается. Обидишь.

— Спасибо.

Я сунул деньги в карман.

— Когда соберёшься, позвони. Возможно, попутка будет. Отдел не бедный. Сладишь с командой, машину купишь. Нераскрытых много тяжких. Мэр пообещал квартиру дать оперу, который поднимет кражи из администрации. Оттуда всю новую мебель утащили. Камер нет. Поправляйся. Ждём. Болеть некогда. О тебе наслышан. Опер толковый, по слухам. Сработаемся. Ты там у себя тяжкие поднимал?

— Было. Изнасилование. Из очевидных. Два два восемь. Третья часть. В составе группы. Местные лекари из больнички. Одно убийство. Тоже очевидное. У нас почти всё было очевидное. По пьяни. Убил. Заснул. Очнулся рядом с трупом. А в руках холодное оружие.

— Ясно. В нашем отделе есть особенности. Почти все тяжкие через янтарь проходят. Но бытовых много. Не соскучишься. Главное, поправляйся скорее.

Что-то в его голосе было «за упокой». Или мне опять показалось? Чёрт возьми, зараза проела мозги. Мерещится дичь. Неужели от меня покойником пахнет? Бред. Глупость.

Во дворике я достал бутылку и сделал пару обжигающих глотков. Потом пошёл бродить по городу. Трудно объяснить, что на меня нашло. Казалось, что сейчас свалюсь без сил и умру. Но главное — на свободе и свежем воздухе. Не думал о своей странной худобе и температуре, о слабости и болезни. Думал о том, что вшей у меня больше нет, а стало быть, иммунитет пойдёт в гору. Логика бредового мозга. Но логика. Это придало сил.

Несмотря на радушие нового начальника, я понимал, что доверять никому нельзя. Эту заповедь я усвоил ещё в приграничном отделе, в котором «благородный» шеф Кумов творил дичь. Улыбки и притворное участие рассыпал щедро, но это был лишь фасад, за которым скрывалась натура хищника. За плечами у меня было пять лет службы в уголовном розыске. Пусть мой медвежий угол на границе с Польшей отдавал запахом самогона, мутного пивка из медного чана местного заводика, лёгкой хмельной любви, а в новом курортном отделе всё крутилось вокруг янтаря и больших денег, — одно я уяснил твёрдо: никому нельзя доверять. Тем более, собственному руководству.

Меня приласкали, как одинокого пса, но слюной я не истёк от удовольствия. Знал, как всё будет: если я сходу не начну поднимать тяжкие преступления, обреку себя на насмешки и недоверие.

Через какое-то время на улице начало темнеть.

Я оказался на автовокзале. Зашёл передохнуть. Присел в кресло в зале ожидания. На длинных серых скамьях сидели челночники, мотающиеся за товаром в Литву и Польшу. Старые кресла занимали жители отдалённых посёлков, ждущие своих рейсов.

Вероятно, моё бредовое состояние притягивало происшествия как магнит.

Лысый потрепанный тип в наколках обхаживал соседа по лавке, показывая ножик и выгребая из карманов напуганного старика деньги. Ухмылялся золочёными фиксами, вёл себя нагло и бесцеремонно. Наверное, освободился не так давно. Знакомый типаж. Я мог бы позвать кого-нибудь из привокзального патруля, но мне почему-то захотелось самому разобраться. И сделать это быстро. Вот она, болезнь! Изнутри поднялась тяжёлая дурная волна, наполнила черепную коробку, лишила рассудительности. Снял с себя сумку, подошёл к грабителю и, ни слова не говоря, изо всех сил ударил его правой рукой в челюсть. Голова подпрыгнула, и я встретил её тут же левым боковым. Лысый закатил глаза, плавно сполз на пол, я вернул старику деньги и ушёл. На глазах у молчаливых свидетелей. За кого они меня приняли, мне было наплевать. Болезнь гнала меня по своим кривым тропам.

Но мне стало немного легче после выхлопа агрессии, я неторопливым шагом пошёл домой. Гадко на душе не было. Я помог старику вернуть деньги и обезвредил преступника незаконными, но действенными средствами. Кулаками.

Подумал, что если бандит умер, то мне нужно поскорее сваливать. Дурная мысль, больная. Кроме смерти ни о чём не думалось. Сам себе я напоминал загнанного зверя, который отчаянно цепляется за жизнь. Нелепыми, но действенными средствами.

Остановился на мосту, сделал пару глотков спирта, пошёл дальше. 

В бреду провалялся у родителей трое суток. Потом очнулся и почувствовал, что начинаю выздоравливать. Наташа всё это время готовилась к переезду и была в приграничном посёлке, в котором у нас оставался ветхий домик. Нам удалось его приватизировать. Когда я подумал о жене, у меня не возникло сильного желания с ней увидеться. Болезнь что-то вынула из меня. Не знаю, что. Кроме того, истории о тапках с грибком, волосом, иглой под подушкой. Моя мама не ангел, но она никогда не опустилась бы до чернухи. Это с Натальей что-то не так. И это уже очевидно. И со мной тоже, если я не сумел за пять лет разглядеть её истерические заносы. После выздоровления мне вообще не хотелось её видеть. Это честно. В городе у меня была знакомая из доверенных лиц. Елена. Работала в госпитале реанимационной медсестрой. Попалась на незаконном обороте сильнодействующих лекарств, я её выручил. Помогла раскрыть несколько преступлений, связанных с наркотиками. Уехала из приграничного посёлка в город. Прозвище у неё было Мулька. Красивая женщина и распутная. Мозги выжгла химическими марафонами, жила телом. Раскрепощённая в постели донельзя. С ней мне было легко.

Две ночи я провёл у неё. Говорили, вспоминали Кумова и других общих знакомых, Ленка расспрашивала меня о Наталье — она сталкивалась с ней по работе, — я ответил, что отдал ей свою часть дома, чтобы она продала и уехала к себе в Саратов. Мулька подливала вино и ластилась, как кошка. Говорила, что не жалеет, что уехала из деревни, упоминала какого-то Бучу, который помогает симпатичным девочкам из области обосноваться в Калининграде. Из рассказа я понял, что Буча какой-то серьёзный торговец порошковой дрянью, живёт как арабский шейх — в роскоши и с несколькими наложницами, которые не могут без кайфа. Буча хорошо платит ментам, чтобы те не трогали его «точку». Но девчонки ненавидят Бучу за его щедрость — она оборачивается полной привязанностью к хозяину и потерей здоровья и воли.

— Значит, вы разводитесь? — спросила меня Елена. — Она тебе карьеру не испортит?

— Пыталась. В крови у неё портить людям жизнь. Ходила на приём к руководству, жалобы строчила. Меня вызывали на суд офицерской чести. Но кто же из-за бабы расстанется с хорошим опером? Отписали ей, что меня проработали и в хвост и в гриву, пропесочили по нравственной линии, дали выговор. И послали её вежливо нахер.

— А чем та история с котятами закончилась?

— Какая история?

— Ты что, забыл? Тебя ж увольнять хотели. Наши местные братки руки потирали. Ну, помнишь? Когда ты на площади у администрации ворвался в толпу пьяных и одному врезал так, что он потерял сознание.

— Ах, это? У меня пунктик. Не переношу, когда обижают женщин, детей и кошек. Не знаю, что это. Меня сразу клинит. Помню, конечно. Из дежурки позвонили, сказали, что учительницу ограбили, вытащили из квартиры всё ценное, нужно было по горячим следам. Я взял с собой участкового, и мы рванули на оперативных «жигулях» в посёлок. Сергей всех братков в лицо знает, заглянули в квартиру учительницы, а там всё разбросано, а в туалете маленькие котята барахтаются, кто-то их смыть пытался, двое выжили. Схватил одного белого на руки, и на площадь. Переклинило меня. Сергей показывает на Слона, дескать, он у них главный. Смотрю, а Слон пьяный и в руках у него котёнок. Тут меня занесло. И хохочут, подлецы. Сам не помню, как я ему врезал. Но попал точно в лоб, он откинулся на спину, глаза закатил и захрапел. Дружки его в рассыпную, участковый скорую вызывает, а меня Кумов к себе тащит. Прикрыл тогда. Потребовал, чтобы я сразу рапорт написал о том, что нанёс удар преступнику с целью самообороны. Слон вскоре очнулся, сотрясение, а меня через психолога протащили, чушь какую-то спрашивал. Описался. Правда, табельный пистолет на полгода заперли в оружейной комнате, так я его и так не носил. От греха подальше.

— А теперь?

— Что теперь?

— Теперь носишь?

— У, какая ты любопытная, Елена, — рассмеялся я. — Тебе зачем это?

— Да просто так.

— Слушай, у меня из-за Наташки было столько косяков. Не передать. Сколько раз я применял силу, чтобы её... типа... защитить. Тут, ладно, преступник. И Кумов помог отписаться. А в случаях с её истериками я мог реально загреметь.

— Ты меня бросишь, — со слезой проговорила Елена.

— Не брошу. С тобой легко.

— И зачем ты вообще в милицию пошёл?

— Зачем? Выбор был невелик. Мир раскололся на два лагеря: бандиты и менты. Если ты здоровый мужик, нужно принять решение, с кем ты. Я принял. Правда, спустя время понял, что нет разделения на ментов и бандитов, а есть на людей порядочных и негодяев. В ментах полно бандитов, в бандитах много ментов, а порядочных людей мало. Всё смешалось...

Мулька вдруг заплакала.

— Что с тобой?

— Нервы. Жалко всех до невозможности. Себя тоже жалко. Котят тех. Слушай, Иванов, если у тебя есть пистолет, убей Бучу. Это такой ненасытный злодей. Сука. Тварь. Девчонок губит, а они льнут к нему. И ему всё по барабану. Потому, что он вашим платит щедро.

— Где же ты будешь брать, если я его застрелю?

— Насрать. Я жить хочу. А с ним умираю. Я ведь ещё красивая баба. Могла бы замуж выйти, детишек родить. Ты бы женился на такой?

— Какой?

— Пропащей.

— Какая же ты пропащая?

— Убей Бучу, Андрей. Убей его. Тебе на том свете орден за него дадут. Это такая сволочь, каких свет не видывал. Убей.

— Может быть, тебе просто перестать к нему ходить?

— Просто? Ты думаешь, это просто? Три дня от силы промучаюсь. А потом слышу, как такси под окном уже сигналит. Пожаловал сам Буча. Поманит лекарством, побегу как собачка.

— Хочешь, я помогу тебе восстановиться в госпитале?

— Ты знаешь, за что меня уволили?

— Знаю.

— Меня вообще должны были посадить. Из сейфа утащила учётные ампулы, проколола, а сказала, что разбила. Кто ж мне теперь в приличном заведении поверит? Пропащая.

— Успокойся. Будет нужна помощь, ты меня знаешь. Постарайся от Бучи отвязаться.

 

Выезжал от Мульки солнечным утром пятого октября на электричке. В сумке лежал спирт, закуска, документы и боксёрская груша. В новом отделе встретили тепло, поздравили с праздником. Александр представил меня другим оперативникам на планёрке, определил круг моих задач. Сначала я познакомился с агентурными делами своих новых доверенных лиц, повесил грушу, а вечером мы отправились в больницу к начальнику отдела, который умудрился накануне праздника попасть в аварию и сломать ногу. Прямо в больнице и выпили. Поговорили о насущных делах.

—  Поздравляю, — сказал начальник. —  Приказ на звание пришёл. А ты мне сразу приглянулся. Ещё до того, как ознакомился с твоим личным делом. Это когда ты мне в трубку кричал, что бросишься на амбразуру. С наглецой, малый, напористый.

—  Поправляйтесь, — сказал я. —  С праздником.

Юрий Владимирович лежал на растяжке с загипсованной ногой. Голова была перевязана. Выглядел он комично.

—  Слушай, у нас сегодня некому конвоировать подследственного. Машины конвойной нет. Поможешь? До города заодно подкинут. Дежурка наша. С тобой прапорщик, с автоматом, поедет, у тебя — табельный. Закинете Смешного на тюрьму и домой. Сегодня ж праздник. Надо как следует отметить. Договорились?

—  Хорошо. Что за Смешной?

—  Погоняло такое. На кладбище работал. Губы надрезаны так, что он всегда улыбается. Всю жизнь в лагерях.

—  А статьи?

—  Тяжкие телесные, убийства. Он ни на что другое не способен. Старый кадр. Законник.

В отделе мы выпили, закусили и стали ждать дежурный УАЗ. Привели в кабинет Смешного в наручниках. Глаза холодные, серые, стальные. Лицо каменное, подбородок глыбой выпирает вперёд. Зубы металлические, под золото. Тип знакомый. Улыбка на лице не блуждает, она выписана чьим-то ножом, вероятно, по первым ходкам. Зверь.

—  Что в этот раз? – спросил я Смешного. —  Тяжкие телесные?

—  Могилу копали. Выпили. Фраерок меня крысой назвал. Я его в эту могилу и отправил. На дно бросил. За слова отвечать надо.

—  Это верно. За слова все мы ответим. 

В начале октября шоссе мокрое. Водитель наш торопился сдать подследственного в изолятор, и на повороте машину занесло, мы чуть не опрокинулись в кювет. Прапорщик с автоматом находился на переднем сиденье. Я смотрел за подопечным, который сидел напротив меня пристёгнутый наручниками к решётке. Когда машину повело, я не успел испугаться. На несколько секунд меня подбросило к потолку, кобура с пистолетом повисла над головой подследственного, ещё мгновение, и он смог бы выбить пистолет ногой, но не стал, или не захотел, или не сумел из своего придавленного положения.

Потом спросил у Смешного: «Не упустил бы шанс?». В ответ хищно сверкнули зубы. Наверное, не упустил бы, подумал я.

Было бы смешно лишиться жизни от уголовника Смешного в день уголовного розыска сразу после исцеления от тяжёлой болезни.

В городе я купил вина и отправился к Мульке отмечать профессиональный праздник. В тот день я не сдал пистолет в оружейную комнату. Елена была чрезвычайно ласкова, много пила, плакала и снова просила меня убить Бучу.

— Можно пистолет потрогать?

— Ленка, ты маньячка, —ласково отбивался я. — Не имею права давать табельное оружие посторонним.

— Я только подержу и отдам. Ну, что тебе, жалко?

— Не имею права. — Я вытащил магазин с патронами, щёлкнул затвором, передал игрушку Елене.

Она взяла, повертела перед собой, потом уставилась в одну точку и несколько раз нажала на спусковой крючок. Раздались механические лязги.

— Получай, сука! «За всех девчонок получай!» —произнесла она с гневом, очевидно, расстреливая ненавистного Бучу. — Был бы у меня пистолет, я бы его, не раздумывая, убила. Дочка у него в Киев уехала учиться. Выманить подлеца из квартиры — пара пустяков. Скажи, что хочешь пистолет продать. Надо выехать на побережье, проверить, пострелять. Там бы его и кончить. А труп в море.

Я забрал оружие у Мульки и больше на эту тему не говорил. Кажется, идея убить Бучу проела мозги сильнее ядовитого раствора.

 

Мой шеф Александр предложил комнату в общежитии техникума, в котором работала его жена. В мои обязанности входило поддерживать порядок на этажах, иногда надевать милицейскую форму и прогуливаться по лестничным клеткам и пролётам. Я согласился. Наталья продала дом и приехала ко мне в комнату, чтобы пережить зиму и уехать с деньгами домой в Саратов. Спали мы на разных кроватях, меня её присутствие не смущало, хотя она и стала неожиданно покладистой и смиренной. Актриса. Решила поиграть в добропорядочную жену перед разводом. Я ей не доверял. Особенно, когда она заявила мне однажды, что ждёт ребёнка. Я рассмеялся. Мы с ней не спали несколько месяцев. Хотя...был как-то день в посёлке, когда она напилась и сама полезла ко мне в постель и попросила, чтобы я её изнасиловал напоследок. Так и сказала, пьяненькая: «Изнасилуй меня». Я не придал этому значения, тем более что Наталья несколько лет пыталась забеременеть по всем правилам медицины: мы с ней спали и так, и эдак, она переворачивалась на спину, поднимала задницу, говорила, что сперматозоиды должны добраться до её матки, как дети по горке. Всё было бесполезно. Господь хранил меня от её беременности. Если бы она случилась, Наталья привязала бы на всю жизнь. Я бы никогда не бросил дитя. Она это знала и пользовалась ситуацией. Притворялась, что её тошнит, плакала, просила привезти ей солёных огурцов и воблу. Но я ей не доверял. Появись у неё живот, я бы и тогда не поверил, зная её хитрую натуру.

Иногда я уходил ночами к Мульке. А потом на электричке ехал в отдел.

В Зеленоградске я быстро освоился. Поднял несколько застарелых краж, в том числе, исчезновение мебели из здания местной администрации. Каждый опер знает, что такое кураж. Ведёт интуиция, чутьё, люди лишь способствуют проявлению шестого чувства. Азарт. Гонит чувство неутолимой жажды найти. И находится то, что ищешь.

Перед Новым годом руководство отдела велело поощрить доверенных лиц конфискованной водкой.

Я бродил по набережной, сдуваемый ветром Балтийского моря, ждал агента Рафика, которого позвал на беседу. Он явился. Какой-то поникший, жалкий, трусливо озирался вокруг. Я поздоровался, протянул ему две бутылки водки и поздравил с наступающим праздником. И тут что-то произошло. Он буквально раскис от доброго отношения. В одно мгновение его лицо прояснилось, Рафик засуетился, положил водку, стал благодарить меня чуть не со слезами. А затем как бы в компенсацию выдал тех, кто украл мебель. В том числе и себя. Просил помочь выпутаться из сложной ситуации, в которую попал. Ведь главным действующим лицом в банде был сынок известного в городе бизнесмена. Я пообещал индульгенцию. И тут же доложил секретную информацию лично начальнику УВД.

Юрий Владимирович нахваливал меня на планёрке, ставя мою оперативную работу на вид другим сыщикам, но я не обольщался — сегодня меня прикручивают к себе, а завтра станут нашёптывать другому оперативнику или шефу, что я выживаю их, и тогда начнётся прикрутка других. Уголовный розыск — это змеиное гнездо.

Глава администрации лично поблагодарил меня за раскрытие и пообещал в ближайшее время найти квартиру на побережье.

Декабрь был мокрым и ветреным. Чтобы не болеть, я много пил. И много работал. Знакомился с друзьями агентов, пытался выяснить, в каком поле притяжения находятся мои доверенные лица. Личный сыск никто не отменял, но для этого нужно много ходить и много разговаривать. Профессиональнее было иметь своих людей по всему городу.

Так однажды я оказался в «Бубновом валете».

Казино выросло на набережной в считанные дни и украсило себя снаружи картёжной символикой. Изнутри его охранял Кувалда, в прошлом чемпион области по боксу в тяжёлом весе.

Практически все работники заведения знали, кто я такой. Стоило мне с кем-то завести разговор, как человек тут же извинялся и исчезал. Со мной не общались, потому что я мент.

Одна только блондинка в красном костюме со значком администратора не испугалась поговорить.

— У вас что, запрещают разговаривать с нашим братом? —  спросил я.

— Девчонки боятся, что их заподозрят.

— В том, что они работают на милицию? Глупость какая! Даже самый тупой оперативник не станет раскрывать своих людей. А разве кому-то из вас не понадобится помощь? Жизнь долгая. Ты должна это знать.

— Мы это знаем. Но говорить с тобой никто не будет. Покров нашего заведения повыше капитанской звезды будет.

— Ого, ты в курсе моего звания. Как так? Приказ только недавно пришёл.

Блондинка снисходительно улыбнулась.

— Мы знали о твоей звёздочке ещё раньше твоего перевода.

Я чуть не подавился кофе.

—  Чёрт! Чувствую себя провинциалом. Налей мне двести водки. Наташа.

— Я не Наташа. Я Аня.

— Я знаю, что ты Аня. Принеси мне водки. И если можешь, выпей со мной. Я чувствую себя дураком.

Проснулся я, как всегда, без будильника, около пяти утра, и первое, что почувствовал, — совсем другой, непривычный для меня запах женских духов: Анна лежала рядом со мной, положив под голову правую руку Светлые волосы разметались по подушке, и, сонная, она напоминала ребёнка, хотя в постели вела себя как опытная шлюха. Я разбудил её и спросил, далеко ли мы находимся от отдела. Она пробормотала, что в двадцати минутах ходьбы, и добавила, что в холодильнике на кухне есть пиво. Затем, так и не открывая глаз, снова заснула — рано вставать она, судя по всему, не привыкла. А я стал вспоминать, как после долгой водки оказался у Анны в гостях. Не вспомнил. Усталость брала своё.

Я вышел на кухню, достал из холодильника пиво и сделал несколько жадных глотков. Затем закурил и, ощутив телом некоторые подробности ночи, улыбнулся. «Женщины, дружище, это наш хлеб», —вспомнил я слова Юрия Владимировича и успокоился окончательно.

Когда планёрка закончилась и я получил от начальника новые материалы: две кражи и два грабежа, — меня подозвал к себе Александр и прошептал на ухо: —Ну как?

—Что как? – удивился я.

Он звонко рассмеялся.

— Эх, опера, учитесь! — И снова снизив голос до шёпота, произнёс: — Как она, ничего?

Я в упор посмотрел на своего шефа. Он отвёл взгляд в сторону и с лукавой усмешкой потрепал меня по плечу.

— Ты, наверное, забыл, старик, что я узнаю первым обо всем, что происходит в нашем городе. Самым первым. Даже начальник не знает того, что знаю я. Кстати, одобряю твой выбор. Девочка высшего пилотажа. Из Москвы. Знает многое. Советую провести вербовку. Ну как она в постели, ничего?

От удивления я не нашёлся, что сразу ответить.

— Молодец, — похвалил он. — Думаю, сработаемся.

 

Тридцать первого декабря у меня было дежурство.

Я ночевал у Мульки. Позвонил дежурному, оставил адрес.

Армен поздравил с праздником, заверил, что не потревожит оперативную группу по пустякам. «Только убийство, на худой конец — изнасилование, — мрачно пошутил он. — Ладно, не волнуйся. Если что, подкину труп в соседний отдел. Да, чуть не забыл. Где у вас в кабинете водка лежит? Шеф сказал, что вытащил из сейфа в честь праздничка пару бутылок. Не знаешь? Ну, ладно, будь здоров!»

 Снилась какая-то чертовщина: женщины, кошки, пьяные мужики, разборки. Мулька с моим пистолетом стреляет Буче в голову и просит меня помочь ей скинуть тело в море. Я стал вырывать из рук Елены пистолет, как в этот момент проснулся от резкого стука в дверь. Пошатываясь от усталости и водки, поплёлся открывать. За дверью стоял Армен.

— Ты вот что, — сказал он. — Не торопись. Я подожду. Накаркали, черт побери. Труп на твоём участке. Молодой парень. Не поймёшь, что там, убийство или самоубийство? В общем, собирайся. Сам увидишь. Я тебе звонил из отдела, слишком крепко спите, товарищ капитан. Ты же опер, а не дежурный. Тебе спать крепко нельзя. Машину пришлось гнать. Прокурор выехал. Следственную группу соберём по дороге.

— Зайди, — пробормотал я. — Зайди. Через порог не надо. Кто? Я не понял, кто он? Буча?

— Какой ещё Буча? — ответил. Армен. — Там внизу наша машина. Труп какого-то молодого парня.

Только теперь я понял, какую дичь несу. Мулька спала, пистолет с кобурой был на месте.

— Ты меня извини, Армен. Сразу не понял. Вчера перебрал. Дай мне десять минут, и я буду с иголочки.

— Не торопись, — повторил он. — Мои помощники уже там. Свидетелей опрашивают. Я бы за тобой вообще не стал заезжать, но раз прокурор поехал, значит и тебе надо быть. Может оказаться, что труп вовсе не криминальный. Тогда заедем в отдел, похмелимся. Я сам, честно сказать, с бодуна.

Труп действительно оказался некриминальным, и вскоре мы всей группой вернулись в отдел. Молодой паренёк, который покончил с собой в ванной комнате, вскрыв себе вены, страдал какой-то ужасной формой шизофрении, во время которой действительность превращалась для него в сущий ад. Примерно так нам объяснил подъехавший вскоре после нас на квартиру покойного психиатр, дежуривший в новогоднюю ночь в больнице.

Благодаря помощникам дежурного мы управились с осмотром квартиры и опросом свидетелей в полчаса и приехали в отдел, когда до смены дежурства оставалось немного.

Из кабинета я позвонил в общежитие и передал Наталье, что скоро приеду. Армен тем временем извлёк из-под стола водку, наполнил стаканы, и мы, пожелав друг другу спокойных праздников, выпили.

— Я тебе, Иванов, вот что хотел сказать, — проговорил он, макая в соль кусочек чёрного хлеба. — Ты ещё молодой опер. Многого не понимаешь, а я уже, слава богу, двадцать лет, а в этом отделе пятнадцать. Работа у тебя ладится, это хорошо. Кражи, грабежи ты щёлкаешь как орехи. Молодец… Но ты пойми, что здесь не все так просто.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду? — переспросил он, наливая в опустевшие стаканы по глотку. — Давай, сначала выпьем, а потом я тебе все скажу.

От усталости и плохой закуски мы быстро пьянели.

— Знаешь, что в работе опера самое главное? —спросил он меня через минуту.

— Что?

— Самое главное – это не доверять никому. Даже начальнику… Я отработал в розыске пять лет и до сих пор бы работал, если бы из-за бабы не погорел. Сболтнул ей по пьяни ерунду какую-то, а она, сучка, оказалась доверенным лицом нашего шефа. Смекаешь? У нас тут любовь, амуры и все такое прочее, а она все наши разговоры передавала шефу. Мы ж постоянно в дерьме ковыряемся. Надо об этом помнить. Я о твоей новой знакомой.

— Да.

— Это была она? Из-за которой ты погорел?

— Я тебе этого не говорил. Просто мотай на ус и слушай.

 

Через три года я уволился из милиции по собственному желанию. В отделе начались чистки. Сначала за янтарь посадили Юрия Владимировича, он оказался причастным к крупным хищениям с янтарного комбината. Потом под раздачу попал мой шеф. А когда оперативники из управления безопасности стали подбираться к простым операм, я написал рапорт по собственному желанию. И укатил на время в Саратов. С Натальей мы развелись. Ребёнок оказался липой. Хотела меня таким образом прикрутить к себе.

В Саратове я занимался оптовыми продажами чая. Скопил приличную сумму, вернулся в Калининград. Мог позволить себе нигде не работая, снимать жильё, наслаждаться жизнью.

Однажды встретил Елену на пятаке у кинотеатра «Родина». Она сильно похудела, очень сильно — это бросалось в глаза, — но по-прежнему оставалась привлекательной.

Мулька шла с толстым бородатым инвалидом, который опирался на её руку. Бородач рыхлый, с сединой, одет богато, но неряшливо, под мышкой зажата трость, к которой он, очевидно, не привык. Выглядел старше спутницы лет на двадцать. Я не особенно удивился, потому что раньше она работала реанимационной медсестрой в госпитале. Возможно, решила подработать частным образом, подумал я. Однако, всё оказалось не так.

Заметив меня, Лена оставила своего инвалида и подошла поздороваться, потом шепнула умоляюще: «Выручай, Иванов. Больше не могу. Приезжай за мной на машине сегодня вечером».

Как будто и не было трёх лет расставания.

— Куда приезжать?

— К Буче. Мне нужна твоя помощь. Позвони в дверь дважды, а потом три раза постучи, я открою. Запомнил? Два звонка, три стука.

— Так это и есть тот самый Буча? — спросил я, кивая в сторону толстяка. — Значит, никто ещё не убил его? Ты у него живёшь?

— Да. Я решилась давно. Случая не было, — сбивчиво объяснила она. — Ты же знаешь, что там. От Луки я ушла. Жила с ним два года. Что будет, не знаю. Хочу бросить. Мерзко там всё. Приезжай. Иначе сойду с ума. Не работаю. Нет сил.

— Вечером буду.

Даже в таком изношенном виде Ленка мне нравилась. Глаза как у загнанного в лесу оленёнка — тёмные, молящие, чистые. На левой щеке небольшой шрам. Раньше не было. Худая, подвижная, деятельная. Одевается во всё самое модное и дорогое. По ней не скажешь, что пропащая. Это подкупает.

Деньги были. Вечером заказал такси, подъехал к притону, два раза позвонил, три постучал. Елена была готова. Вещи свои запаковала в тюки. Хозяина не было. С улыбкой показала мне пакет с порошком, который, очевидно, украла у своего «благодетеля». А из внутреннего кармана кожаного пальто извлекла морской офицерский кортик.

— Он меня хотел им зарезать. Всегда под подушкой держит. Говорит, что это для самообороны.

— Зачем тебе кортик?

— А пусть знает. Скотина. Продам на рынке коллекционерам.

— Не боишься?

— Перестань. Буча сволочь и псих. И скоро сдохнет. Ноги не ходят. Колется в пах, остальные вены сжёг. Знаешь, сколько ему лет?

— На вид – шестьдесят.

— Ха-ха. Ему только сорок недавно исполнилось. Распух. Сдохнет скоро. У него теперь одни отливы. Приливы редко случаются.

— А порошок зачем?

— Это мне на первое время, Иванов. Я выхожусь. Честное слово, выхожусь. Ты только не бросай меня.

— Тут порошка долларов на двести.

— На неделю растяну и брошу. Клянусь.

Мы сели в машину на заднее кресло, и она прижалась ко мне с кошачьей нежностью. От неё пахло дорогими духами. Когда красивая женщина прижимается ко мне и о чём-то просит, я обычно не могу отказать. Так устроен.

— Куда едем? «Ко мне?» —спросил я.

— Нет. Там рядом пятак, где появляется Буча. Иногда гасится. Поехали ко мне в общежитие. Комнатка небольшая, но моя. Лука помог.

— Шеф, нас на… — протянул я таксисту деньги.

— Невского, тридцать, — сказала Елена. — Бывшая общага медучилища. Знаете?

— Найдём.

 

Квартирка крошечная, но для двоих вполне пригодная. Четвёртый этаж. Вид из окна портила противопожарная лестница и огромный каштан, который лез своей кроной под крышу и загораживал пространство.

Елена любила «мульку» стерео, то есть уколы делала в две руки с разницей в секунды. Она это умела, потому что работала медсестрой. Потом надевала наушники, включала Sade и улетала в мир грёз. Когда опускалась на землю, её трясло, было плохо до тошноты и нежелания жить.

Порошок закончился быстро. Не прошло и недели.

Я стал выхаживать женщину, которую жалел всё сильнее.

Утром мы покупали сухое вино и шли на озеро Тельмана. Выпивали, купались, загорали. На пляже было полно нудистов – время такое. Они не смущались – смущали других.

Ночью Лена прижималась ко мне, твердила, что ей снится один и тот же кошмар, в котором чёрный человек забирается в квартиру по пожарной лестнице. Я успокаивал её как дитя, целовал, а потом обычно поцелуи переходили в горячие ласки. Она была больна – слишком долгим и въедливым был её путь в мир наркоты.

— Ты куда? — просыпалась она и смотрела тревожными глазами. — Полежи со мной. Мне страшно.

— Мне нужно прогуляться, поискать работу. А ты поспи. Я закрою дверь.

— Хорошо, — закутывалась в подушку Елена. — Уже засыпаю. Задрапируй окно. Мне снится, что за мной приходит в окно какой-то человек страшный. Чёрный человек. Это после. Страшные сны. У меня в общежитии окно расположено рядом с противопожарной лестницей. Ко мне залезали. Давно. Я боюсь.

— У меня есть сонники. Дать?

— Нет, я так засну. Месяц не спала. Теперь засну. Давай на индийское кино сходим?

— Давай.

— Или на итальянское. Там песни хорошие про любовь. Я всегда плачу.

— Хорошо, милая, ты только вздремни чуть-чуть.

 

Через два месяца Елена решительно заявила, что справилась с зависимостью, и будет думать о восстановлении на работе медсестрой. Я обрадовался.

К тому времени я нашёл работу грузчика и продавца мяса на рынке.

Лена как будто выздоравливала. И я не боялся оставлять её дома одну.

В первый рабочий день я поднялся в пять утра. Необходимо было вытащить из рыночного холодильника туши, куски мяса и красиво разложить на витрине. Доплата шла за рубщика и грузчика. В общем, в день я мог заработать до двух тысяч рублей. Лена спала, подложив под голову руку. Как ребёнок. Свернулась калачиком, и о чём-то грезила. Я поцеловал её. Впервые за долгое время я оставлял её одну. Не было ни малейших предчувствий, что она сорвётся.

Первый день на рынке был тяжёлым. Ходили бедные бабушки и просили отдать им маленькие кусочки бесплатно. Им было стыдно просить для себя, поэтому они говорили, что сало нужно для кошек. Я отдавал, надеясь на приличную зарплату. Косточки с мясными прожилками подкидывал бродячим псам. И вообще слабо ориентировался в торговле. Закончил в восемь вечера. Руки без перчаток были покрыты специфическими язвами от мясных токсинов. Но я был воодушевлён. Дома меня ждала Елена, которую я уже не мог назвать Мулькой.

Хозяин мясного отдела разочаровал – высчитал все мои издержки, взвесил остатки, вышло, что я заработал всего триста рублей. Три сотни за двенадцать часов! Я вспылил и обложил Аслана крепкой бранью. Но деньги взял.

— Торговать, брат, уметь надо. А ты скидку одному, другому бесплатно. Вай. Разве это торговля?

— Да пошёл ты.

 

До общежития вяло брёл пешком. Мышцы приятно побаливали. Я шёл и мечтал, как обниму Елену.

Около общежития стояло такси. Меня насторожило это. Из подъезда с тюками одежды выходила Лена. Увидев меня, подбежала, стала обнимать, но по уксусному запаху и широченным чёрным зрачкам я понял, что она сорвалась. И сама поехала к Буче. Возможно, даже придумала для него историю о том, как я её выкрал. Чертовка. Да. На заднем кресле такси сидел толстый седой человек с тростью.

— Прости меня, — сквозь слёзы прошептала Елена. — Ты ушёл. Я проснулась и стала ходить по комнате. Мне было одиноко и страшно. Да. Одиноко и страшно. На мне была золотая цепочка, помнишь? Я не выдержала. Выскочила на улицу, заложила в ломбард, поймала тачку и позвонила Буче. Сволочь я. Знаю. Прости. Не могу. Не выдерживаю.

Я понял, что со мной говорит женщина с выжженными мозгами. И ответил спокойно:

— Не переживай. Я всё понимаю. Езжай к Буче. Так, наверное, будет лучше. Где я живу, ты знаешь. Захочешь приехать, приезжай. Желательно вечером. Днём я буду на работе.

— Ключ на вахте, — сказала Елена. — Если хочешь, живи тут.

— Нет. К себе поеду.

— Прости меня, Иванов. Я, наверное, уже не смогу нормально. По дочке тоскую. Вот и несёт меня. У Бучи хреново. А без дряни ещё хуже. Тоска.

— Поезжай. Не кори себя. Я всё понимаю.

— Ты правда не обижаешься?

— Правда.

Зимой Елена пропала.

А чуть позже я узнал, что её посадили за убийство Бучи. Свою нездоровую мечту она всё же исполнила. Только не с помощью пистолета. Мулька заколола Бучу в постели офицерским морским кортиком.