Жизнь как есть

 

Заметки дилетанта

 

 

 

С конца 1980-х годов и до настоящего времени меня беспрестанно мучает один странный недуг — «восточная болезнь», так я назвал интерес и влечение к культуре и языкам Азии.

Точно помню момент, когда это началось. Где-то между детским садом и первым классом школы я увидел по телевизору репортаж о Китае. Мое внимание привлекли таинственные квадратные значки внизу экрана. Я никогда не встречал ничего подобного и завороженно разглядывал изящные рисунки.

— Что это? — спросил я у родителей, показав пальцем на экран.

— Это иероглифы, — ответили мне, — специальные символы в китайском языке, которые обозначают слова. Каждый такой рисунок — это слово. Мы пишем буквами, а китайцы — иероглифами.

И я тут же «заразился»!

Бензина в огонь подлил фильм «Заклятие Долины Змей» — чудесное перестроечное произведение советских и польских кинематографистов, «наш ответ» буржуазному Индиане Джонсу. Когда главный герой (профессор востоковедения!) говорит: «Всё, больше никакой Азии!» — я не послушался и сделал всё наоборот. Да, и ни в коем случае не смотрите последние 20 минут этой картины, ночные кошмары гарантированы!

 

Японское недомогание

 

«Моей» первой страной была Япония. Я полюбил ее тогда с первого взгляда — очень сильно и чуть ли не в абсолютной степени. Безумно захотелось выучить японский язык, а потом уехать работать в Страну восходящего солнца и остаться там навсегда.

Мое тогдашнее пылкое воображение рисовало заманчивые картины: вот, я живу и работаю среди японцев, разговариваю с ними на этом причудливом языке, который я все-таки смог выучить в совершенстве! Почему-то застыла такая наивная картина мечты: осенний мрак, я в одиночестве бреду домой вечером после работы по мокрой мостовой, усталый, довольный… Это — Япония! И всюду вокруг — иероглифы! Что еще надо для счастья! Сейчас я с удивлением и даже некоторым стыдом вспоминаю те детские «планы» и идеи.

Лишь гораздо позже я узнал, что японское общество само по себе очень закрытое и жесткое, живет по совершенно особым законам со множеством условностей и причудливых особенностей. Япония — страна мононациональная, и к чужакам там отношение изначально было и остается настороженное. Наш обычный человек вряд ли сможет встроиться туда и стать его частью, разве что приложит к этому все свои мыслимые и немыслимые силы и ресурсы, если сможет изнутри ояпониться.

Слишком большая задача для человека как такового, это великий проект всей жизни, который лишь изредка может быть оправдан. В качестве замечательного примера можно вспомнить святителя Николая Японского, который стал русским апостолом Страны восходящего солнца и прожил там с 1861 по 1912 год, вплоть до самой своей блаженной кончины. Святитель Николай почти с нуля создал Японскую Православную Церковь, к концу его жизни в стране насчитывалось 33 тысячи православных христиан и 266 приходов. Святитель перевел богослужение и священные книги на японский язык, построил величественный собор в Токио. Но о Николае Японском я узнал гораздо позже…

Вернемся в мое мутное прошлое. Пока что я был поглощен видимой стороной Японии. Я жадно ловил фильмы и репортажи об этой стране в новостях, и моя детская идеализация этой страны достигала апогея, да и это отчасти можно было понять.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов Япония уверенно лидировала в мире в области науки и высоких технологий. Японское — это был высший знак качества из всех, которые только можно было представить. Японский автомобиль — идеальная машина, рыцарь дорог; японский видеомагнитофон — безотказен и вечен; японские ниндзя, закутанные в эффектную черную униформу[1], — самые высококлассные и безжалостные убийцы. Всё это приводило меня в дикий восторг!

Некогда Япония была очень успешной и воинственной империей, одним из основных азиатских акторов. Гордые самураи без особого стеснения ставили в подчиненное положение целый ряд стран и территорий: Маньчжурия на северо-востоке Китая, Корея, Бирма, Индонезия, Филиппины… Японцы думали, что им можно всё — вплоть до объявления войны США и Великобритании. Но проигрыш во Второй мировой войне, ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки повергли империю в прах. Япония капитулировала, страна была вынуждена протрезветь от милитаристского угара и стала условно травоядной… Но, как ошибочно любят говорить бодрые либеральные экономисты, кризис — это не только опасность, но и возможность, Япония с энтузиазмом бросилась развивать науку и технологии. В чем и добились впечатляющих успехов, пока не нагрянула великая эпоха цифровизации.

Но, объективно говоря, сейчас Япония постарела, мается в уже третьем «потерянном десятилетии» подряд и во многом сдала свои позиции Китаю, Южной Корее и США. Страна почивала на лаврах, не вписалась в «цифру» и заметно утратила лидерство в мировом развитии. Что будет дальше?

Сможет ли некогда великая Страна восходящего солнца «восстать из пепла» и вновь занять подобающее место в мировом рейтинге? Это неизвестно, и пусть японцы славятся трудолюбием и особым отношением к мелочам, мировая конъюнктура и внутренние противоречия пока что не пускают Токио в мировой авангард… Плюс ко всему таки в Японии мало пригодной земли и отсутствуют полезные ископаемые.

Мне купили «Самоучитель японского языка» Б. П. Лаврентьева со стилизованным изображением тамошней старомодной леди. Я с огромным интересом листал и с восхищением рассматривал этот источник мудрости на газетной бумаге (оказывается, помимо иероглифов в японском языке есть две слоговых азбуки!).

И только-только я начал постигать премудрость японского языка, завел тетрадку, чтобы там прописывать строчки слоговых знаков и фразы простейших диалогов типа «Как дела?», как случилось самое неожиданное и неприятное происшествие, которое только могло быть… Самоучитель исчез! Я до сих пор не знаю, куда делась эта бесценная книга моего отрочества.

Я сломался и бросил учить японский.

«Что ж, — скажет вдумчивый читатель, — значит, не очень-то и хотелось! Было бы желание, тут же достал бы новый учебник и засел бы ночами за изучение языка, стал бы нормальным японистом и не компостировал бы мозги нормальным людям!»

Да, читатель был бы безусловно прав, если бы не реалии тогдашнего времени. Это сейчас на полках каждого книжного магазина стопками лежат толстые и тонкие учебники и самоучители многих языков, включая восточные: корейского, китайского, японского, да хоть индонезийского или амхарского… Не говоря уж об интернете с чрезмерным обилием бесплатных или платных курсов.

А тогда ничего этого не было, тем более в регионах, разве что уроки английского и испанского языков по телевизору. Да и мне в 1992–1993 годах было всего 11–12 лет. Серьезная литература по японскому языку хранилась разве что в нашей Республиканской научной библиотеке. Да, когда я учился в первом классе, мы с мамой наведывались туда пару раз и переписывали в тетрадь самые расхожие японские иероглифы из предисловия к толстому советскому русско-японскому словарю. Впрочем, это мало походило на обучение.

Рискну немного сменить тему. В детстве я был страстным собирателем марок, моя шикарная коллекция содержала множество редких экземпляров, которых не найдешь в обычном газетном ларьке Советского Союза. Мое филателистическое богатство содержалась в солидном гэдээровском альбоме с бархатной красной обложкой и много раз пересматривалось, перебиралось и превозносилось. И в один прекрасный день я делал уборку в своей комнате, сделал неосторожное движение рукой, и… мой ценный альбом упал в ведро с грязной водой. У меня остался только второй со стремными марками типа «Монгол шуудан» или дедушкой Лениным (а может, именно Ильич заслуживал ведра с водой?). С тех пор мое увлечение филателией как ножом отрезало.

 

Индийская лихорадка

 

Через какое-то время вектор моего востоковедческого внимания стремительно переместился на 6 тысяч километров на запад и немного на юг — в Индию, тоже великую азиатскую страну и колыбель одной из древнейших цивилизаций Земли.

Но только вот источник моего проникновения туда был, мягко говоря, сомнительный, возможно, один из худших. Это не красочное и искрометное индийское кино, не величественная архитектура, не богатая история и литература и не традиционные искусства. Это было игрушечное модернистское сектантство, как ни горько сейчас это осознавать.

Мне в руки попала толстая книга в солидной суперобложке — «Бхагавад-Гита». Меня обманули и покорили качественно сделанные модерновые иллюстрации Кришны, других индийских богов и героев, а также строки древнего памятника на деванагари, достаточно редкое и красивое зрелище. В книге давался как будто оригинал на санскрите и перевод (как оказалось, с английского языка). Коснулся я и изучения санскрита, правда, за неимением учебника всего лишь выучил письменность, которая вскоре покинула чертоги моего разума.

И произошло духовное соблазнение, которое продолжалось несколько лет. Таким образом получается, что мой взгляд на колоссальный субконтинент Индии духа извратился и исказился в моем восприятии до уродливого узкосектантского прищура.

Помимо «Бхагавад-Гиты» я поднакопил еще несколько фолиантов того же издательства: «Источник Вечного Наслаждения» (самая любимая на тот момент кришнаитская книга, которую я читал не меньше пяти раз), «Шримад-Бхагаватам», «Нектар преданности», «Наука самоосознания»… Была целая стопка, которую я прочитывал очень внимательно и с чрезвычайно благоговейным чувством.

В мои неокрепшие мозги вливались кубометры сомнительной околорелигиозной мути. Нет особого смысла описывать содержание тех книг: пафосно расписанное язычество, облеченное в форму громоздких философских систем, тонны мистического тумана и, конечно же, игривые развлечения юного Кришны с пасту́шками, а также слегка голливудские подвиги этой «Абсолютной Личности Бога».

Помимо этого, я занимался йогой и медитацией, о чем очень сейчас сожалею. К счастью, продвинуться куда-либо в этом направлении я то ли не успел, то ли не смог. Это были поверхностные увлечения.

В глубине души я хотел уехать в Индию и жить где-нибудь в долине Ганга или в предгорьях Гималаев.

Как я понимаю теперь, моим самым большим счастьем тех времен было то, что я не встретил «единомышленников», мое сектантство было сугубо индивидуальным. Жил я тогда в столице региона, и там более-менее заметных кришнаитских организаций тогда не существовало. Блуждание по индийским тупиковым лабиринтам продолжалось четыре-пять лет, где-то с 12 до 16 лет, вплоть до окончания школы.

Потом я попал в православный храм, и понял, что именно Там — Настоящее. Там — Бог. Вот и всё. И в тот день все индуистские химеры исчезли сами собой.

В книге Александра Дворкина «Сектоведение», которая спустя несколько лет очень помогла мне разобраться с псевдо(индийскими) культами, да и сектантскими течениями вообще, содержится достаточно красноречивое сравнение: российский (или американский, европейский) последователь индуизма выглядит как мальчик, который вставил себе в волосы перо и представляет себя индейцем. Дело в том, что индусом можно только родиться, это религия сугубо этническая, чужих там не принимают (разве что для вида, когда чужаки-неофиты приносят деньги). Поэтому индуизм не стал мировой религией, хотя по количеству приверженцев превосходит буддизм (1,1 миллиарда человек против 500 миллионов).

 

Китайский столбняк

 

Китай, разный, великий, единственный! Для меня это не столько страна, сколько целый континент или даже планета, где живут совсем другие люди.

Первые всполохи увлечения Поднебесной начались, когда я учился старших классах школы. Я обратил мое внимание китайский язык и китаеведение в плане возможной будущей учебы.

Итак, летом между десятым и одиннадцатым классами мы с мамой поехали в Казань, столицу соседнего региона. Заехали в Казанский университет, где учился юный дедушка Ленин и где можно было поступить на китайский язык (!). Нас любезно принял декан филологического факультета, мы душевно с ним побеседовали чуть ли не с час. И всё вроде бы было хорошо, но был нюанс. Для того чтобы поступить на китайский язык в Казань, в конце 1990-х годов нужно было сдать татарский язык и татарскую литературу (не знаю ни слова на этом языке, за исключением арабизмов, но об этом позже). Наверное, это можно понять: припрутся всякие там из соседних регионов и позанимают все ценные китайские места. Сейчас такого регионального протекционизма уже нет, поступай кто хочешь по стандартным ЕГЭ, да и количество вузов с китайским языком выросло многократно, но, как говорится, уже слишком поздно.

После этого моя китайская страсть как будто улеглась и даже позабылась, но потом, через несколько лет, эти наспех брошенные зерна дали всходы.

Как сейчас модно говорить, я избрал иную образовательную траекторию и поступил в Литинститут, но время от времени присматривался к Поднебесной. Прочитал целую стопку литературных памятников этой цивилизации, в том числе такие шедевры, как роман У Чэнъэня «Сунь Укун — царь обезьян» (сокращенный вариант четырехтомной эпопеи «Путешествие на Запад»); роман Цзэн Пу «Цветы в море зла», а также сборники всевозможных сказаний с названиями типа «Удивительные истории нашего времени и древности».

Но больше всех меня покорили «Рассказы Ляо Чжая о необычайном» Пу Сунлина. Чудесные полусказочные повествования стали моей тихой душевной пристанью, в которой я отдыхал от невзгод жизни. Я был покорен скорее их формой, чем содержанием, это было нечто среднее между сказкой и бытописательской беллетристикой. Но эта вымышленная действительность была старой, вот что самое главное! Старый Китай стал моим идеалом на какое-то время. Это архаичный деревенский мирок, населенный странными людьми в одеяниях и ду́хами. Прошлое — оно хорошо зафиксировано, описано, поэтому и ценно. Но если вдуматься, все эти чудаки-чиновники и цари обезьян (несмотря на весь пафос переноса буддизма из Индии в Китай) — всего лишь низшая мифология, приправленная незамысловатой мистикой.

Но вот настало время конкретных действий. После окончания института, когда я снимал квартиру в Подмосковье, мне пришло в голову учить китайский язык. Одному, самостоятельно, по самоучителю (что абсолютно невозможно в отношении китайского, затея была заранее обречена на провал, но я тогда еще этого не знал).

Итак, дело сделано. Решиться изучать иностранный язык — что может быть проще, я множество раз так делал, мог бы я повторить вслед за Марком Твеном.

Я развернул бурную деятельность по обе стороны экрана компьютера.

Начал изучать информацию в интернете о китайском языке и жизни в Китае. Да-да, я хотел и туда переселиться, выбрав местом жизни Пекин или (еще лучше) Шанхай. Особенно мне пришелся по душе востоковедческий форум «Полушарие.com», который я изучал не то что часами, а целыми сутками (если интересно, самая любимая и зачитанная до дыр тема у меня была «С чего я офигел в Китае»). Я был натурально болен Китаем и связывал всю мою последующую жизнь только с ним.

Обзавелся книгами, в том числе по истории Китая, и стал мнить себя специалистом-китаеведом. Придумал даже себе псевдоним — LaowaiKong (laowai — полушутливое название иностранца в Китае, Kong — китайская интерпретация моей фамилии). Вел под этим именем блог в популярном тогда «Живом журнале», сочинил даже несколько «исследовательских» статей по соответствующей тематике, которые, к счастью, не сохранились.

А теперь что касается китайского языка как такового.

Тогда, в середине 2000-х, еще продавали книги на столах на Новом Арбате, и по спекулятивным ценам я раздобыл известный трехтомник Задоенко и Хуан Шуин «Начальный курс китайского языка» вместе с аудиокассетами, где были записаны упражнения и диалоги.

Через очень короткое время попыток изучения я понял, что китайский язык — это иное измерение, особая структура, которая имеет очень мало общего с русским языком. Учить китайский язык — это значит поменять в себе всё.

Поменять органы речи — у китайцев особая артикуляционная база, которая подчиняется своим особым законам и совершенно не похожа не то, что на русский, но и на европейские языки.

Поменять глаз — надо приноровиться к пресловутым иероглифам, научиться различать их составные части, графемы, понимать, какую смысловую нагрузку эти элементы несут.

Поменять руку — когда пишешь иероглиф, то создаешь нечто среднее между рисунком и схемой, причем надо соблюдать определенный порядок в написании черт.

Поменять ухо — в китайском языке тоновое ударение с четырьмя тонами, и надо обладать определенным музыкальным слухом, чтобы понять, с каким тоном произносится тот или иной слог (как говорилось выше, из-за особенностей артикуляционной базы тяжело понять, что именно произносит твой китайский собеседник).

Поменять разум — слово как таковое в китайском языке это символ, который несет в себе в том числе визуальное начало, слово надо «видеть» не в буквах, как в европейских языках, а на некоем особом уровне, который теперь для меня окончательно потерян. А как же «озвучить» иероглиф? Да никак, его надо просто знать!

К тому же китайский язык удивительно омонимичен. Как замечал еще покойный лингвист Лев Успенский[2], китайское слово ма означает целую кучу слов разного рода: «мать», «агат», «лошадь», «муравей», «ругаться» и др. И как в таком языке разберешься в одиночку, спрашивается?!

Итак, изучение китайского языка — это некий условный «демонтаж» самого себя и создание уже другого человека. Не спорю, китаеведы, переводчики или те, кто знает китайский язык, лишь посмеются над моими дилетантскими размышлениями, но я тогда думал именно так. Китайская «стена» слишком высока для «альпиниста»-одиночки.

Но тогда я не отчаивался и в меру своего разумения начал по учебнику разбирать китайскую грамоту. Мне удалось пройти элементарные иероглифы первого урока, что дало иллюзию успеха и самоуверенность.

Но затем передо мной возникло сразу несколько существенных проблем.

Во-первых, я просто не понимал тона произносимого слова, словно бы у меня отсутствует некий орган восприятия. Когда диктор произносил китайский слог, я терялся и напоминал себе дальтоника перед светофором. Дело в том, что у меня просто тотальное отсутствие музыкального слуха и музыкального вкуса (а что еще можно сказать о человеке, который с середины 1990-х годов слушал «Гражданскую оборону»?). Нераспознавание тона — это почти полный провал, невольное попрание основы основ. (А вот, возьмем, к примеру, «немузыкального» китайца, как он сам различает тона? Навык, развитый с раннего детства? Но китайцу деваться некуда, он волей-неволей постигнет важнейшую из наук. А вот мне-то что делать? Поэтому китаистом я так и не стал…)

Во-вторых, при изучении китайского языка я заметил чрезвычайно низкий КПД. Запомнить одно китайское слово — с учетом звуков, тона, иероглифа, значений — то же самое, что выучить чуть ли не десяток слов европейского языка. К примеру, я мог яростно зубрить иероглифы, до мелочей выучивать последовательность начертания черт, исписывать целые тетради… А вскоре эта с таким упорством заученная информация совершенно стиралась из памяти. Причем я сидел в выходные по двенадцать часов в сутки и беспрерывно повторял эти значки, включая порядок написания их черт и графем. Допускаю, что я не набрал критическую массу пройденного материала, которая бы позволила продвигаться дальше с переменным успехом.

Не добавили энтузиазма и сведения о том, что обычный троечник-китаевед, получив диплом, не сможет (или сможет с большим трудом) прочесть передовицу обычной газеты из КНР. Точку поставил вычитанный на форуме совет: для улучшения навыков китайского языка нужно быть в 100-процентном китайском окружении, не слышать русской речи вообще.

И я перестал учить наречие Поднебесной, затратив массу усилий и убедившись в полной невозможности этого невозможного дела.

 

Хроническая арабомания

 

После «китайского столбняка» прошло немало лет, я опущу некоторые подробности о том, как в разное время планировал учить еще пару европейских языков и один азиатский… Право, мне уже неловко, читатель может подумать, в самом деле, как можно доверять человеку, который «скачет» с языка на язык и никак не в состоянии остановиться на своем выборе или на худой конец вообще бросить иностранные языки и жить нормально.

Арабский? В моем идеальном мире мне бы не хотелось его учить. Ближний Восток и Западная Африка всегда был ментально далеко от меня. Но так получилось.

Первые ростки опосредованной «арабизации» в моей жизни начались очень и очень давно. Как-то в самом начале 90-х годов наша семья выписывала детский марийский журнал «Пионер йӱк» («Голос пионера»). Его уже давно не существует, это было региональное издание, представлявшее собой нечто среднее между «Мурзилкой» и «Костром». И вот в очередном номере я нашел материал, который крайне заинтересовал меня.

На странице журнала был напечатан… персидский алфавит, адаптированный под русский язык, с объяснениями и общими элементарными правилами письма. В детстве я очень интересовался различными системами письменности — от шумерской клинописи до славянской глаголицы и скандинавских рун. Я тут же выучил персидский алфавит и стал вовсю его использовать для тайнописи и написания дневников. Таким образом, модель арабского письма была для меня удобопостижима и в основном понятна с 12-летнего возраста. (Но только меня все эти десятилетия не отпускает вопрос: с какой целью в детском журнале ни с того ни с сего напечатали персидский алфавит?)

Спустя много лет, около 2007 года, у меня внезапно вспыхнул интерес именно к арабскому языку сквозь призму религиоведения. Почему? Попробую ответить максимально толерантно и политкорректно. Дело в том, что сейчас в нашем обществе становится всё больше людей, обладающих яркой печатью религиозного своеобразия и считающих арабский язык священным в силу того, что на нем была написана («сниспослана») книга, которая также считается священной. Эти люди объединены общей религиозной идеей, как они ее понимают (при том, что их религия разделена на множество подчас враждующих друг с другом групп), в то же время они считают, что их учение должно быть максимально распространено всеми способами.

Сейчас полным ходом идет восточная глобализация (ее не часто обсуждают в СМИ и общественном поле, в отличие от западной). Можно невооруженным взглядом заметить масштабную и целенаправленную арабизацию тюркских и кавказских народов вплоть до называния детей арабскими именами, а также процессы тотальной халялизации продуктов питания и банковских услуг — уже не только в местах проживания тех народов, а везде. Впрочем, это тема отдельного исследования.

Вернемся, собственно, к арабскому языку. Арабский язык — это ключ к сознанию тех людей, к тому же сейчас в русский язык проникло множество слов их религиозного жаргона: кяфир, иман, акыда, харам, дава’ат, такыя, джихад, раджм и многие-многие другие, которые используются без перевода, как само собой разумеющееся.

Еще есть очень важная тема арабских христиан. На Ближнем Востоке по понятным причинам их осталось очень мало, да и в информационном пространстве эта тема, к сожалению, не слишком популярна. Дело в том, что у нас в стране слишком политкорректная информационная политика и геноцид в отношении ближневосточных христиан освещается не так подробно, он где-то на дальней периферии общественного внимания.

Мир арабского христианства на Ближнем Востоке становится, к сожалению, исчезающей натурой, и виной тут несколько факторов, о которых вряд ли стоит говорить тут подробно. Но в целом положение довольно печальное, будущее этих людей туманно. Межрелигиозная рознь, политическая нестабильность в регионе и гуманитарная катастрофа ставит ближневосточных христиан на грань выживания.

И все же на Ближнем Востоке пока еще остались места, где христианские богослужения проходят на арабском языке. Арабские литургии удивительно красивы и мелодичны, эти напевы незабываемы и ласкают душу. Жаль только, что люди мало знакомы с миром арабского христианства, ведь широкие слои общества привыкли ассоциировать арабский язык совсем с другой религией.

 

*        *        *

 

Итак, в начале 2020-х годов, когда мне было уже больше сорока лет (!), я решил взяться за изучение арабского. Как говорил кто-то великий, «никогда не поздно изучать иностранные языки».

И опять в одиночку. Купил самоучитель (который оказался далеко не лучшего качества, автора я лучше называть не буду).

Дело продвигалось медленно, со скрипом. Надо было взяться за алфавит, он все-таки был арабский, а не персидский. Я был нетороплив: «У самурая нет цели, есть только путь». Потребовалось время и для запоминания элементарных правил чтения, которые, стоит признать, довольно изощренны и непривычны для европейского глаза — одно правописание хамзы чего стоит!

Много времени не потребовалось, чтобы понять всё вопиющее несовершенство этого слишком раскрученного самоучителя.

Наконец я нашел в интернете бесплатный курс практического арабского языка, состоящий из сотни уроков. Немедленно и с энтузиазмом взялся за него, но сработал человеческий фактор: процесс пошел довольно медленно. На проработку получасового урока я мог потратить несколько недель, а то и месяц. Мне надо было обязательно «пройти» весь урок до каждой запятой, проработать все слова, выписать их на карточки и зубрить до посинения. Вскоре запал иссяк, процесс изучения забуксовал, а вскоре встал намертво. Чтобы учить иностранный язык самостоятельно, надо иметь огромную силу воли, мотивацию.

Я должен был найти нечто, что дисциплинировало бы меня. Без внешних рычагов воздействия мне не справиться с таким специфическим и удивительным занятием, как изучение арабского языка. Мне был нужен учитель, который сможет выстроить обучение и исправить множество ошибок, которые неизбежно возникают с самого начала учебного процесса.

Сейчас в России масса курсов иностранных языков, однако я был не вполне уверен, что впишусь в контингент изучающих арабский язык.

Если брать обучение бесплатное или за минимальную цену, я не был уверен в его достаточной светскости, опять-таки в силу чрезвычайной «спайки» арабского языка и одной из религий. Боюсь, я бы не очень хорошо вписался в этот контекст. Мне был нужен просто условно светский арабский, религия могла бы быть затронута, но она не должна быть самодовлеющей системой. Мне не хотелось изучать язык культа ради самого культа как такового.

И в конце концов нужный преподаватель был найден! И я начал вплотную изучать арабский язык. Пока не могу, к сожалению, сказать, что я старательный ученик, но пытаюсь по мере сил учить «латынь Востока».

Арабский язык — совсем иной, там иная логика звуков, построения слов, расположения членов предложения, времен и всего остального, разница просто колоссальная. В чем я могу быть точно уверен, арабский язык — неудобный для изучения, и если китайский язык можно назвать «марсианским», то арабский — «полумарсианский».

Итак, сначала требуется немало времени, чтобы привыкнуть к изощренной арабской письменности (не зря в советские времена платили на 30% больше переводчикам с языков, письменность в которых не была латиницей или кириллицей). Рано или поздно ученик выучивает эти вечно прописные символы, приспосабливается к ним, благо правила чтения более-менее твердые и, как правило, без исключений.

А дальше начинается самое интересное! Дело в том, что в арабском языке гласные бывают краткие и долгие, динамического ударения, как в русском, там нет. Краткие гласные на письме не обозначаются. Так называемые огласовки, то есть, полная картина произнесения слова на письме c краткими гласными, не употребляются (за исключением священных религиозных текстов, учебной литературы и книжек для детей).

Без огласовок человек, начавший изучать арабский язык, не сможет прочитать обычный текст. Это можно отдаленно сравнить с пониманием, например, русского текста, в котором пропущены гласные буквы. Вот поэтому вопрос вопросов всех начинающих изучать арабский язык: «Как читать без огласовок?». На него можно ответить так: читать без огласовок человек может тогда, когда как следует изучит строение арабского языка, сможет узнавать основные словоформы, отличать части речи друг от друга, даже не зная значения этих слов, когда серьезно увеличит свой словарный запас. Вот такие бывают неочевидные препятствия в иноземных наречиях.

Что можно сказать в итоге про арабский язык? Это особая материя, своенравная и незнакомая, со своими законами и правилами, которые на первых порах кажутся странными и удивительными. К сожалению, здесь не работает «европейское» правило, согласно которому с каждым изученным языком следующий идет еще легче. Изысканная восточная каллиграфия погружает совсем в иное измерение письменных знаков, система правописания сильно отличается от наших букв (иногда арабское письмо по тем или иным причинам может даже напугать неподготовленного человека). Что касается фонологии, арабский язык обладает и известной гармонией звуков, в частности, там не бывает двух нулевых огласовок подряд… Есть и другие измерения, о которых вряд ли тут целесообразно упоминать.

Однако стоит поговорить еще об одной интересной особенности. В определенном смысле арабский язык — это койне, то есть язык межрегионального значения, распространенный на территории нескольких государств.

Существует стандартный литературный арабский язык (так называемая фусха), используемый на письме и в речи образованных людей. На фусхе печатаются книги и газеты, ведется делопроизводство, говорят дикторы на телевидении и т. д. Иногда даже кое-кто из арабов ведет беседы на этом «высоком» языке. Фусха — общепонятная норма, основа литературного языка.

Совсем другое дело с разговорной речью (’аммия, можно перевести как «сленг»). Как известно, на арабском языке в быту говорят во многих странах Азии и Африки, и местные лингвистические нормы регионов часто настолько различны, что носители из разных мест (например, Саудовской Аравии и Алжира, Сирии и Египта) в разговоре часто не могут понять друг друга, хотя язык формально один и тот же. Колоссальное разнообразие диалектов образует целое запутанное лингвистическое царство, в котором может разобраться лишь истинный арабист.

Именно поэтому в самом начале нецелесообразно учить диалекты, несмотря на «предостережения» некоторых преподавателей и носителей языка, дескать, «так никто не говорит» или «над вами будут смеяться». Исключение — если вы собираетесь в скором времени ехать в определенную арабскую страну и общаться там с местными жителями. И если при этом вы не будете заниматься работой с арабскими текстами.

Знание диалекта очень узконаправленно само по себе и к тому же со временем теряет свою актуальность. Изменения в сленге и — шире — в разговорной речи происходят сравнительно быстро, и вскоре словарный массив диалекта устаревает, прежние слова, понятия и выражения уходят в прошлое (вспомним хотя бы наш «олбанский язык», «превед, медвед!» и прочие полузабытые интернет-древности). А вот литературный язык — более-менее устойчивая магистральная основа, словно скелет лингвистической системы (мясо живой речи нарастет).

Таким образом, практический арабский язык в его использовании — это необычная двухслойная структура.

Есть и другие особые нюансы, связанные с арабским миром. Например, переводчикам и людям, работающим в Марокко или Алжире, советуют знать французский язык, так как эти страны раньше были колониями Франции. По мнению арабистов, марокканский диалект отличается особой причудливостью и непонятностью. Таким образом, европейский язык становится неким подобием костыля, чтобы понять, о чем же говорят эти магрибинцы.

Наверное, можно воспользоваться и английским языком для общения с арабами, по крайней мере, арабский акцент английского похож на русский. Впрочем, это лучше применять как последнее из допустимых средств. Совсем другое дело говорить с арабами на арабском языке, вы только представьте, как изменится к вам отношение! Как минимум ваш собеседник потеплеет и проникнется к вам глубокой симпатией. Овладение арабским языком очень важно при работе или ведении бизнеса с арабами. Говорят, достаточно перспективное направление сейчас. Главное, чтобы это делалось не в ущерб России.

И на днях большое обсуждение вызвала новость о введении арабского языка в российских школах с 1 сентября 2026 года. Хочется надеяться, что это не будет способствовать превращению наших образовательных учреждений в террористические медресе.

 

 «Это надо четко помнить»

 

Да, не спорю, в вопросе востоковедения я прирожденный дилетант, никогда не изучал азиатские языки профессионально. Всё, что у меня есть, — это интерес детства, то восторженное чувство, которое я испытал, увидев мой первый иероглиф. Прикосновение к Востоку, которое осталось навсегда. Это знак, прообраз некоего сакрального знания, которое есть только у тебя, и это делает тебя несколько иным.

И насчет болезни. «Восточная» — понятно, а почему «болезнь»? Возьмем словарное определение этого слова: «состояние организма, выраженное в нарушении его нормальной жизнедеятельности». А что такое «нормальный»? Одно из значений: соответствующий общепринятым нормам; то, что относится к средней величине. И тут не поспоришь: востоковедение само по себе вряд ли «соответствует общепринятым нормам», это достаточно редкое занятие.

Можно по-разному относиться к философу, публицисту и масону Петру Чаадаеву, но он высказал прекрасную мысль: «Изучайте Восток, этот великий музей традиции человечества».

И еще хотелось бы обратить внимание на интервью одного из главных востоковедов России — директора Института стран Азии и Африки Алексея Маслова. Оттуда можно почерпнуть очень мудрые мысли: «Восток никогда не сможет полюбить востоковеда, потому что востоковед знает о Востоке такие секреты, которые Восток точно не хотел бы раскрывать»; «Главное — быть разумным в отношении с Востоком и никогда не идентифицировать себя с предметом своего изучения: вы китаист, а не китаец, вы арабист, а не араб. Это надо четко помнить».