Литературная критика

 

 Николай Архангельский

 

 

В библиотеке искусств имени Алексея Боголюбова состоялся творческий вечер поэта Николая Архангельского (он сам вечер и вёл — так сказать, сам себе режиссер).

По словам поэта, стихи он пишет недавно, но тут речь именно о стихах, ибо у него уже есть две другие более ранние книжки: одна — переводов, друга — non-fiction. Но вторая — «это то, что вне литературы: воспоминания, мысли». Сегодня Архангельский представлял поэтическую книгу «Всё, до чего есть дело», пояснив, что, во-первых, название — это строчки из его же стихотворения, и, во-вторых, в книжку «вошли стихи аж 2023-го года» (он тут же сделал ремарку, что «вечное отставание получается»). Скоро у выступающего, по его словам, выйдет новый поэтический сборник (тоже с отставанием).

Архангельский вспомнил, что когда в 2009 − 2010 годах в «ВКонтакте» он попал в одну из питерских групп (сообществ), где «писались буриме и сонетики», то оказалось, что он умеет рифмовать. Потом поэт «очень долго ходил по всяким графоманским сайтам». Затем в 2015 году оказался в фейсбуке (ныне запрещенная в России соцсеть, признанная экстремистской). Там можно было задружиться с «известными в России людьми, пусть и не в обнимку». Когда Архангельский стал читать их тексты, то увидел, что не всё в порядке с его собственными. В 2017 году его стихи «разобрал молодой критик Борис Кутенков» («он разбирает, в основном, молодых поэтов, после чего они становятся кому-то известными»). Кутенков написал Архангельскому о том, «чего в поэзии не надо делать», и начинающий поэт «с первого раза понял» критика.

 

 

Архангельский вспомнил «несколько интересных значимых людей», с которыми он общался и у которых учился, в том числе Алексея Кубрика, Людмилу Вязмитинову, Бориса Колымагина, Ивана Ахметьева и других. В то время, говорит выступающий, он еще писал рифмованные стихи, поскольку «другие не умел». И думал, что то, что в рифму — это настоящие стихи, а верлибры — никчемные, но «в дальнейшем это дело изменилось». Тут Архангельский встрепенулся: дескать, «заболтался». И хотел приступить к чтению стихов, но из зала возникла «пара вопросов» (и эти вопросы были моими):

— Вы сказали, что Борис Кутенков написал вам, чего не надо в поэзии делать. Если не секрет, что он посоветовал не делать?

— Я уже точно не помню. Что-то по мелочам. Во-первых, не использовать простейшую глагольную рифму млеть-сидеть, просить-зудить. Элементарная рифма просто по ушам бьёт. Во-вторых, не упоминать каких-то лиц всуе. Я тогда не стеснялся и античными темами в своих текстах очень увлекался. Это из таких явных советов, а по мелочам я даже не помню. Замечаний было больше десяти…

Попутно Архангельский вспомнил, что Кубрик с ним мало занимался, потому что «у него было много молодёжи». Но Кубрик Архангельскому «поставил интонацию и планку», высмеяв одно из его стихотворений, после чего выступающий «больше так не писал». По мнению поэта, «когда ставят интонацию, человек делается другим, а уж поэзия потом будет или не поэзия, не так важно: может получиться и проза».

Мой второй вопрос:

— Вы начали писать, будучи уже в серьёзном возрасте. Как к вам пришли первые строки? Откуда? Почему вдруг?

— Про первые я уже не помню, потому что это были какие-то бестолковые стишки, когда я был в «ВКонтакте». Делал я это с увлечением, а потом надоело. На каждый день рождения и на каждый праздник я всем писал поздравления. Ничем, кроме как халтурой, это быть не могло…

Сейчас Архангельский занимается у «интересной Даны Курской, которая ещё и издатель последней книги» поэта. На всех занятиях у Курской «даются домашние задания». Для Архангельского писать по заданию — «это могила»:

—  Если требуется написать о чём-то, я говорю: пожалуйста! Но стихотворение должно прийти ко мне само. Если вы даёте какую-то тему, я могу что-то старое на эту тему у себя найти. А если по принуждению, никогда ничего не прилетает. Когда строки приходят откуда-то сверху, тогда и пишу. Я каждый день с утра что-нибудь интересное для себя читаю. А началось чтение с Васи Бородина, если кто-то знает такого поэта. Его уже нет с нами. Мы с ним пару раз поговорили в соцсети, он куда-то меня приглашал, а я на его тексты внимания сначала не обращал. И когда его не стало, мне вдруг все его тексты сразу попались на глаза. И я полтора-два года не мог начинать своего писать, не почитав его. У него очень интересные тексты, как бы совершенно смещённая лексика… А вы что спросили? Каким сам вопрос-то был?

— Вы ответили на него, — откликнулся я.

— А какой вопрос?

— Я спросил, когда и как к вам пришли первые строки?

— Ну, первые строки пришли ещё в 2009-м году.

— Откуда взялось вообще это желание писать стихи?

 

 

— Ну, откуда может прийти желание? Я до этого занимался живописью, это было в 1987-м году. Я всегда хорошо рисовал. Стихи и живопись — диаметрально противоположные вещи… Вот вокруг меня все пишут стихи. Сам в своём соку вариться никто не может. А если может, у него плохо получается. Вот в лесу вырос человек и вдруг начал писать стихи. Хотя вот были люди в России, которые к «наивистам» относились — они писали картины, делали искусство. Или вот хокку.  В каких-то фестивалях хокку участвовали пожилые домохозяйки. Они могут написать стихи? И да, и нет. Здесь такой эффект: читатель сам додумывает — это интерактивное искусство. Мы смотрим на облако и видим в нём собаку. Я не могу человека, далекого от поэзии, считать поэтом, но в хокку у него есть чувство присутствия чего-то если не японского, то какого-то такого духа… Давайте, наконец, я что-то прочту.

 

 

Первое из прочитанного:

 

Далее Архангельский прочитал верлибр о том, как «сказочная птица нырнула в глубину океана за щепоткой земли» и как «на земле родились настоящие динозавры», после чего вспомнил, как ему в детстве «читали сказку». Поэт увлекался мифологией и индуистскими мифами, как «боги во главе с Индрой добывали в глубине океана или бездны что-то похожее на землю».

— Амриту, — уточнили из зала.

— Это что-то вроде нектара… — то ли переспросил, то ли уточнил Архангельский.

— Напиток бессмертия, — снова реплика из зала.

По мнению Архангельского, «вообще это как-то и с Кольцом Нибелунга пересекается, правда, там это приносило несчастье, а не бессмертие». И снова приступил к чтению стихов: «Когда-нибудь кто-то каждый будет известен и велик. Жизнь — любительский театр, и в пьесах — поэзия…» Архангельский уточнил, что «никогда не любил читать пьесы», но читает их «как стихотворения, просто написанные по ролям: такие диапазоны между строками, что получается совершенно поэтично» (тут мне почему-то вдруг некстати вспомнилась фраза, она часто некстати вспоминается: «Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус»).

 

 

Следующее стихотворение поэт «сочинил у Нади Делаланд», которая на одном из своих занятий предложила «закрыть глаза, поколдовать и что-то представить»:

 

 

Все стихи, прочитанные из книги «Всё, до чего есть дело», были, как кто-то отметил, с словно «путеводителем по невидимому миру» — это взгляд не просто лирика, а исследователя-наблюдателя и созерцателя, отнюдь не стороннего. Видимо, техническое образование Архангельского позволило проводить своего рода «лабораторные опыты над человеческой душой и языком». Словно под микроскопом он рассматривал феномены космоса, времени, пространства и памяти. Его мир зыбок и пластичен и отчасти схож со сценой театра: роли, роли, роли в декорациях, а правила спектаклей можно менять. Сказка сливается с физикой и мифологией, а факт с фантазией — всё словно в одном флаконе. Автор, вернее, его лирический герой (но, может, таки и сам автор) ищет свою пристань: в одном из прозвучавших стихотворений возник образ не доехавшей то ли в Тарусу, то ли из Тарусы электрички). Иногда этот лирический герой (сам автор?) грустит: аллюзия к строкам «нет счастья на земле, но есть покой и воля», а в представлении поэта — «синева за пределами притяжения».

 

***

 

Архангельский вслух посетовал, оглядывая зал, что «надо было взять с собой совсем старые стихи, где была рифма», но он их забыл (наизусть не помнит):

— По-моему, верлибры слушать один за другим подряд не очень интересно, да?

— Нормально, — ободрили поэта из зала.

И тогда поэт продолжил, но это были стихи уже из другой книжки (не из сборника «Всё, до чего есть дело»):

 

 

Закончив чтение, Архангельский решил проинтервьюировать автора этого репортажа вопросом, знаю ли я Кутенкова и бывал ли на «Полете разборов»? Я ответил, что на очных «Полетах…» бывал, но поскольку сам не поэт, то только смотрел и слушал, как разбирают поэтов. Архангельский вспомнил, что Кутенков пригласил его на «Полет…» для того, чтобы он как приглашенный «говорил из зала» (так увиделось выступающему). Но в момент события Архангельский понял, что по ходу он «совершенно не врубается в то, чтобы послушать и тут же уловить, и тут же высказаться экспромтом»:

—  У молодых поэтов память хорошая, они всё время что-то откуда-то цитировали, чего я никогда не мог. Свои стихотворения временами помнил по одной штуке, но сейчас не помню ничего. Когда мне было 15-16 лет, родители купили мне гитару-семиструнку и магнитофон с плёнками. Я слушал песни по дороге куда-то и запоминал на всю жизнь. Я помнил 500 песен Висбора, Кукина, Клячкина, Городницкого. Еще была группа Татьяны и Сергея Никитина, их запоминал…

(Поэт не пояснил, помнит ли всё это сейчас).

Завязалась дискуссия Архангельского и аудитории о бардах и советском времени, в котором те жили и выступали. Поэт ностальгически вспомнил те «минуты роковые», когда он «смотрел фильмы Фасбиндера», а также пустился в личные воспоминания из 1970-х и 1980-х годов, в том числе о человеке, который (вернее, которая) привела его в храм («до ужаса православная, но мы все её любили»). Эти фрагменты воспоминаний, как мне показалось, логически меж собой не были связаны. Вернее, так: были связаны в мире самого поэта, но не всегда понятны стороннему слушателю.

…Со словами «ни один поэт не является совершенным и завершённым поэтом», коллега Архангельского по поэтическому цеху увенчал его венком (кажется, лавровым). В зале воцарился дух античности (то, чем когда-то сам поэт увлекался, а, может, и сейчас увлекается).