Литературная критика

 

 

В библиотеке имени Юрия Трифонова в рамках проекта «Поэзия на Лесной» (ведущий — поэт и культуртрегер Влад Павловский) прошёл творческий вечер двадцатилетней поэтессы Жанны Ахтямовой и презентация её второй книги стихов «Во всём мире не хватит слов».

 

Влад Павловский и Жанна Ахтямова

 

По словам Павловского, сейчас Жанна учится в Высшей школе экономики на факультете компьютерных наук. Стихи она пишет с тринадцати или четырнадцати лет, а её дебютная поэтическая книжка вышла, когда ей вообще было 16. «Так ли?» — уточнил ведущий. — «Наверное, так. У меня память плохая», — хитро улыбнулась поэтесса.

Первую свою книгу, продолжил Павловский, Жанна «уже не любит: многие поэты не сильно любят свои предыдущие релизы; в её возрасте это понятно, но свою первую книгу всё равно надо любить нежно». Он назвал вторую книгу «уже более осмысленной и со взрослыми текстами, и при этом Жанна как дизайнер сама оформляла свои сборники». Поэтесса поправила ведущего, не став скрывать: обложку выполнила нейросеть. «Вот уже начинаются звоночки», — поднял вверх указательный палец ведущий. По его словам, в современном мире внешний облик любого продукта имеет большое значение, хотя многие поэты, позиционирующие себя как андерграундные, оформляют обложки в минимализме.

 

 

Демонстрируя слушателям обложку «Во всём мире на хватит слов», Влад Павловский отметил, что «здесь мы видим приятный визуал», хотя и скромно охарактеризовал своё собственное восприятие как «нехудожественное». Графика/рисунки внутри книжки — тоже авторство самой поэтессы. К выбору шрифтов Жанна опять же приложила свою руку и видение. «Это очень важно, когда не всё отдаётся на аутсорс издателям», — похвалил юную поэтессу взрослый поэт и ведущий. Лично ему стихи Жанны «очень нравятся, причём не только жёсткие». Так случилось, что, взаимодействуя с окружением Павловского и глубоко углубляясь в поэтику стихотворцев, подобных Шарлю Бодлеру, некоторые свои тексты Жанна «напитала парадоксальной эстетикой» (у Бодлера это сочетание возвышенных идеалов с демоническим и безобразным). Павловский любит у поэтессы «не только её “Воробья”». Жанна тут же отреагировала, что это стихотворение читать сегодня не будет. Но раз оно было упомянуто всуе, автор сего репортажа приведёт его полностью:

 

 

***

 

Жанна обратилась к слушателям: с какой лирики ей лучше начать чтение — с любовной или философской? За весь зал ответил кто-то самый реактивный: конечно, с философской (кто смел, тот и съел). Привожу первые строфы прочитанных Жанной стихотворений (остальное желающие граждане могут найти хоть в свободном, хоть в «суверенном» интернете):

• «Погаснет новый день, опустит тёмный свод. / Душа в последний раз покинет тело, / И тысячи смертей осветят небосвод / Любовью, что их сердце не согрела…»;
• «Я хочу написать о чём-то счастливом. / Только вот, не знаю, о чём писать. / Хочу, чтобы в рифму, светло и красиво, / Но вновь упираюсь в пустую тетрадь…»;
• «Религия и любовь — два источника зла, / Два проклятия, что отравляют землю. / Все города мои сожжены дотла, / Все мои люди насмерть смешаны с пеплом…»
• «Мы живём так, как велит пророчество, / Нам под запретом его судить. / Я хочу быть с тобой, ты — не очень, / И этого не изменить…»

 

 

— Пока хватит? — спросила Жанна, взглянув на Павловского (интересно, поскромничала или устала?)

— Пока хватит, — согласился ведущий, после чего рассказал историю, которую вспомнил в один из тех моментов, когда поэтесса читала стихи.

Как-то «сразу после пандемии» Павловский презентовал собственную книгу в Центральном доме писателей на Большой Никитской. К нему «подошли люди и спросили: дескать, что же ты так много говоришь, надо больше стихов читать». Через пять минут к нему «подошли другие люди и говорят: что ты так много стихов читаешь, мы не успеваем следить за потоками твоих метафор, делай больше программных разговоров и отступлений». По словам Павловского, восприятие у зрителей разное: поэты могут слушать друг друга часами и улавливать смысл, а кто-то вообще впервые попадает на поэтические вечера и «вываливается на второй-третьей строфе». Обычным людям, не причастным к стихосложению, «надо давать окна, чтобы продышаться».

 

***

 

Началось своеобразное интервьюирование молодой поэтессы.

 

 

Ахтямова и Павловский присели на стулья, которые здесь и сейчас были выдвинуты на сцену — до этого и та, и тот стояли.

— Мы понимаем, что физики и лирики внутри себя могут прекрасно совмещаться, — сделал «вводную» перед формулировкой своего вопроса Павловский: — Мне интересно, когда пишутся стихи, в частности, студентом факультета компьютерных наук?

— Когда угодно, — кратко ответила Жанна, пожав плечами.

— И на лекциях? Провокативный вопрос с моей стороны, — признаётся Павловский.

— Бывало, что и на лекциях, но там преподаватель мешает… — смеётся поэтесса.

— А учиться интересно?

— Конечно, интересно.

— А что интересней: писать стихи или учиться?

— Одинаково.

По словам Павловского, многие «поэтствующие граждане, особенно молодые, однозначно делают выбор в пользу творчества», а учёба остается в той части «обязательной программы, от которой всегда хочется улизнуть». Посему ведущий охарактеризовал «случай Жанны» как «уникальный».

 В последнее время стихи у Жанны, по её словам, «случаются нечасто, потому что по учебе много чего надо делать: большая нагрузка», в том числе объёмные задания на дом. Когда она душевно успокаивается, то к ней «что-то приходит». В основном, ночами, но стихотворение «может вдруг прийти и посреди учебной пары».

 

***

По словам Павловского, Жанна продолжает настойчиво утверждать, что она не читает никакую поэзию и, судя по всему, не собирается», после чего прозвучал вопрос:

— За те несколько лет, что мы с тобой знакомы, ты стала читать какие-то стихи других поэтов?

— Нет, нисколько. Только ваши… — улыбается Жанна.

В первую секунду я подумал, что она шутит, одновременно делая ведущему приятное. Оказалось, что отвечает очень даже всерьёз (как говорится, в каждой шутке есть лишь доля шутки, а в нашем случае даже доли не оказалось — всё чистая монета и юношеский/девичий максимализм).

Для Павловского «это спорный момент». Ему «всегда непонятно, как можно заниматься любимым делом и не интересоваться им в полном объёме». У самого ведущего как поэта «это устроено по-другому». Когда Павловский «проваливается в стихи и в их контекст», ему без разницы, он сам это написал или «какой-нибудь Блок» — он просто получает наслаждение. Плюс это «расширяет кругозор: можно подсмотреть какие-то ритмы и мелодику, когда переводишь с иностранных языков». Ведущий однозначно считает, что Жанна обделяет себя «такой категоричностью», и предлагает поэтессе задуматься, хотя не настаивает (знает, что настаивать без толку).

— Можно вопрос Жанне из зала? — не выдержал автор этого репортажа: — Почему читаете только стихи Влада Павловского? Почему именно его? Может, вообще не надо было читать никаких?

— Это же мем, шутка между нами: мной и Жанной. Это не потому что она хочет мне сделать какой-то плезир или приятное… — попытался сгладить мой вопрос Павловский.

— Я обосновать могу, — спокойно объявила Жанна.

Но ведущий попытался не дать ей ответить. Увёл разговор в сторону. Вспомнил случай из своей жизни, как ехал однажды в электричке с сыном, «который ранее уже получил книжку» отца. Павловский спросил сына: ну как? Тот ответил, что книжка ему нравится. Отец отреагировал так: мол, нравиться может девочке, а что читал? Что ответил сын, слушатели впрямую не узнали. Но несложно было догадаться из такой реплики ведущего: «Когда ты спрашиваешь конкретику, человек начинает плавать». Жанна тем не менее взяла у Павловского микрофон и продолжила, обращаясь к нему:

— Мне правда, ваши стихи нравятся, а никакие другие не нравятся.

— А ты других-то не знаешь! — гнул свою линию Павловский.

Выяснилось, что стихи Жанна всё-таки знает, но только «из школьной программы», И когда её наизусть заставляли их учить, она никогда не учила. Когда выходила отвечать к доске, «рассказывала свои». Как-то раз ей «чуть-чуть не хватило баллов до пятёрки (допустим, было 4.49), и учительница по литературе спросила: что будем с этим делать?» (Жанна училась на отлично и «надо было везде на пятёрки выходить»). Жанна тогда ответила педагогу, что может ещё принести своих стихов, поскольку делать всё по программе она не планировала. В классе все на её ответ посмеялись.

Павловский, по его словам, эту историю Жанны уже слышал. В его собственной биографии была «несколько аналогичная тема». В школе ученикам задали учить лермонтовский «Кинжал», а он «вообще не открывал книжку». Юного Павловского с задней парты вызвали к доске. Пока он шёл, одноклассники подсовывали ему раскрытые учебники, из которых он «схватил несколько строчек, а дальше попёр отсебятину в этом же [стихотворном] размере». Он получил отметку «пять-кол»: 5 за наглость, а 1 за Лермонтова — «в совокупности вышла тройка».

 

— Твоя любовь к поэзии Павловского обусловлена тем, что ты другого не читаешь, — резюмировал сюжет ведущий: — Вот узнала Бодлера, когда мы отмечали день рождения этого поэта, и появился ряд новых стихотворений. Бодлер стал тебе небезразличен: он и для тебя открылся, и какую-то твою собственную грань открыл.

— Ну да, стихи новые после этого появились… — соглашается Жанна.

— Хотя эти твои стихи навеяны Бодлером, они абсолютно ахтямовские. Может, какой-то один представишь? Если не «Воробья», то… какой-то второй у тебя был жёсткий. Кстати, в первой книге жёстких стихов у тебя не было.

Поэтесса открыла презентуемую книгу и прочла:

 

 

По словам Павловского, эти старые тексты Жанны он скоро уже будет знать наизусть. Когда Жанна «не доезжает до наших событий», ведущий читает эти стихи вместо неё. Павловский считает, что в поэзию Жанны «Бодлер не столько добавил красок, сколько показал ей, что так тоже можно: вокабуляр она уже имела раньше, и все образы в её голове тоже были, но она в силу своей юности и неопытности не решалась выпускать поэтическую строку». Когда Павловский впервые при Ахтямовой прочитал Бодлера, то «увидел в глазах Жанны этот вопрос: а что, так можно?» И у поэтессы сразу родился «Воробей» и другие стихотворения. Павловский пообещал «пинать» Жанну и подсовывать ей то, что «может быть, её заинтересует». Хотя, по его словам, позиция юношеского (или девического) максимализма со временем должна уйти сама.

— Ты не сможешь всю свою оставшуюся жизнь просуществовать в вакууме от других поэтов, — назидательно обратился Павловский к ней опять напрямую: — Мы все связаны: поэты прошлого, настоящего и будущего. Несмотря на то, что у поэтов разные жанры и разные взгляды на мир, поэзия нас роднит. Когда я в твои годы читал Брюсова и в одном из его стихотворений прочёл прямое обращение ко мне (дескать, ты, читатель, который будет читать мои стихи потом), то был впечатлён. Я долго общался с поэтами только из книг, мне этого общения хватало. Реальных московских поэтов я узнал, когда мне уже было глубоко за тридцать лет. Тебя послушать, так можно предположить, что твоим импульсом к написанию стихов было то, что прочитанные тобой в школе стихи тебя чем-то не устраивали. Школьная программа не удовлетворяла твоих запросов. И ты в рамках протеста стала прокладывать свой поэтический путь. Так получается?

Жанна, улыбаясь улыбкой Джоконды, в знак согласия чуть-чуть покивала.

 

***

Инициатором издания обеих поэтических книг Ахтямовой выступила заслуженный работник культуры РФ Ольга Николаевна Золотцева (вдова Станислава Золотцева, по словам Павловского, «поэта, одинаково значимого для Москвы, Пскова и для всей России»). Ведущий потом ещё несколько раз особо подчеркнул, что появлением бумажных книг литературная общественность обязана именно Ольге Николаевне.

 

С Ольгой Николаевной Золотцевой

 

По словам Золотцевой, она познакомилась с Ахтямовой в 2019 году в Пскове, «когда «Жанна приезжала на молодёжный поэтический фестиваль» и получила там почетную грамоту. Позже, когда Золотцева «почувствовала, что набирается много стихов» для сборника, то это и сделали: так «уже в 16 лет Жанна получила свою первую книгу». Золотцева «безумно гордится, что такая идея пришла ей в голову, и благодарна родителям, которые это оплатили»:

— И вот когда подступила круглая дата в 20 лет, почему бы снова не издать книгу? И мы снова это сделали. В Пскове прекрасная типография и стоит дешевле [чем в Москве]. Я все книги Станислава Александровича [Золотцева] уже после его ухода из жизни издавала именно в Пскове…

К творчеству Ахтямовой у Золотцевой «двоякое отношение». С одной стороны, она «потрясена, как в 20 лет можно так писать: как можно поднимать такие темы и высказывать такие мысли!» (самой Золотцевой «и в 70 такие мысли в голову не приходят»). По словам выступающей, «Жанна глубоко осознает жизненное пространство: и то, что происходит вокруг, и чувства человека». Но, с другой стороны, Золотцеву напрягает пессимизм и трагизм, с которыми юная поэтесса пишет — этого очень много в её стихах». Тут Павловский перехватил микрофон, чтобы вставить фразу: «Но это же в традициях русской классической лирики». Золотцева улыбнулась, минуту помолчала и ответила:

— Может, в традициях русской классической лирики это и есть, но девочке всего 20 лет. У неё счастливая жизнь и замечательные родители. Все они живут в Москве. Сама она учится в Высшей школе экономики, где учится далеко не вся молодёжь. Её жизнь несчастливой или неудачной ни в коем случае не назовёшь. Всё замечательно, и вдруг такой пессимизм и такая трагичность в стихах, но… одновременно высказанные такими метафорами и такой образностью, что я, прочитав первые два стихотворения, отложила книгу и два дня думала: как так? Потом к книге вернулась…

Золотцева вспомнила, что в презентуемой книге «есть ещё и проза» с героем, носящим имя «Некто по имени Автора чьей-то книги». Главный герой, по её словам, «так и остаётся не узнанным». Выступающая «даже не знает, какие слова подобрать: такое впечатление, что это написал писатель не просто большого таланта, но проживший большую жизнь и потому с огромным жизненным опытом».

По словам Золотцевой, не страшно, что Ахмямова «не читала каких-то вещей». Зато «Жанна обожает Брэдбери, это её любимый писатель, в их доме штук 20 его книг, что сказывается на её прозаическом творчестве». Рассказ Ахтямовой, который упомянула Золотцева», «совершенно реалистичный»:

— Женщина идёт по парку и видит мужчину, который держит книгу её любимого писателя. Она к нему подходит, а это тот самый писатель и есть, но он в этом не признаётся: «Вы читаете эту книжку?» — «И я читаю эту книжку!» Сколько там умных мыслей, рассуждающих о жизни и литературе! В 20 лет, вы знаете, это что-то невероятное! В книге один роман и три рассказа. Роман я начала читать, но ещё не дочитала. И там меня тоже поражает глубина мыслей.

 

 

Золотцева ещё несколько раз повторила тезис, что Ахтямова мыслит «как взрослый, проживший большую жизнь человек»: мол, откуда эти мысли? На вопрос, казавшийся риторическим, ответил Павловский, снова перехвативший микрофон, который был один на всех:

— Такое ощущение, Ольга Николаевна, что вы забыли себя в 20 лет. Я вас уверяю, что в том возрасте вы тоже были очень умной по годам или даже не по годам девушкой.

— Всё-таки я была попроще. В такие глубокие ямы, в какие Жанна уходит, я не уходила, — не согласилась Золотцева: — У Жанны слишком много пессимизма, а я была жизнерадостной оптимисткой. Мне тем более сложно воспринимать пессимизм, но я оцениваю качество текстов и содержание.

— Не надо бояться пессимизма… — призвал Павловский: — Сейчас мы вышли на вопрос, который обсуждают все прозаики и поэты. Литературный герой Жанны и сама Жанна — разве это один и тот же человек?

— Я надеюсь, что нет, — предположила Золотцева: — Но откуда она взяла всё это, ведь у неё жизненный опыт ещё небольшой. Где она пережила те чувства, о которых так по-взрослому пишет?

Павловский «честно признался», что «грешным делом изначально думал, что за Жанну мама пишет», но потом, узнав и маму Жанны, и саму Жанну поближе, всё понял. Он напомнил, как знаменитый поэт Евтушенко в советское время проверял одну из юных поэтесс, когда та была в юном возрасте (видимо, имел в виду Нику Турбину): «дал ей задание, услышал поэтическую реализацию и понял, что стихи пишет она сама». Это, по словам Павловского, обычная история с проверкой.

 

***

Когда Павловский впервые стал читать «безумно гладкую и вкусную прозу» Ахтямовой, подумал о другом: что «искусственный интеллект причесал это дело — ну, не может быть всё так ровно вплоть до знаков препинания».

— Я же вижу, чем и как пишут современные писатели! — воскликнул ведущий.

— Ну, признайся, кто пишет: сама или ИИ? — пошутила Золотцева, глядя на Жанну.

— Сама, сама… Искусственный интеллект делает за меня домашнюю работу, а стихи я пишу сама, — отвечая шуткой, заулыбалась Ахтямова: — И запятые сама расставляю, я в школе была золотая медалистка…

— Мы сейчас разговариваем с человеком, для которого пять с плюсом — это нормально, — затвердил Павловский.

— Пять без плюса — это плохо, — с улыбкой уточняет Ахмямова.

— А для нас, троечников, пятёрка — это то, что с неба как дар свалилось.

— Я троечницей не была, упаси Господи, — включается Золотцева, на всякий пожарный дистанцируясь от ведущего.

— Когда я читаю стихи Жанны, то млею. Млею даже от её прозы, хотя читать современную прозу не больно люблю. Но романтизмом прозы Жанны я был очарован. Её роман очень нежный, там есть пронзительные моменты до кома в горле. Очень здорово проникает в душу. В этом смысле прозаик поэта обмануть не может. Если проза попадает в поэта, значит, это крутая проза, — комментирует Павловский.

Золотцева в очередной раз повторяет свою мысль о том, как её поражает глубина мысли Ахтямовой и её взрослость. Опять говорит, что это пишет юный человек, но как будто проживший долгую жизнь. И снова задаётся вопросом: откуда это? С поэтами так случается, отвечает за Ахтямову Павловский, и указывает Золотцевой, что она в своей жизни не «поэтствовала». Золотцева, как показалось автору этого репортажа, слегка обиженно возражает: мол, в детстве она тоже писала стихи. И потом смеётся: дескать, все через это проходят в определённом юношеском возрасте.

По мнению Павловского, для поэта «нормальная тема смоделировать себя в зрелых годах и думать оттуда» [из юности], а в юности думать также «за всю Вселенную или отдельного человека: поэт так устроен, и Жанна в этом смысле абсолютный поэт». Павловский чувствует особый почерк Ахтямовой, назвав её стихи «целостными». Золотцева снова повторила мысль о текстах автора как о текстах «сложившегося взрослого человека».

— Давайте послушаем стихи, а то мы можем говорить долго и ни о чем… — предложил Павловский, словно на что-то намекая.

— Как это ни о чем? О Жанне! — не согласилась Золотцева.

 

***

— Давайте я почитаю лирику, — заулыбалась поэтесса.

— Чтобы все окончательно поняли, что не ты писала свои стихи, — пошутил Павловский, вызвав улыбки и смех в зале.

Жанна приступила к чтению. Вот первое из прочитанного в этом блоке:

 

 

Начальные строфы других лирических стихотворений:

• «В твоих глазах бушует синее море, / В твоих объятиях рушатся мои кости. / Ты в моём сердце пока что ни разу не был, / И я в твоём нечасто бываю гостем…»
• «Во всём мире не хватит слов, на всех языках, / Поделиться с тобой всем тем, что меня терзает. / Каждый вдох без тебя будто заново сердце ранит. / Между строк — бесконечность, что скрыта в твоих чертах…»
• «Береги моё сердце, слышишь? / Так, как никто ещё не берёг. / Оно сгорело, больше не дышит, / Остался лишь седой уголёк…»

 

По словам Павловского, послушав чтение Жанны, он поймал себя на мысли, что хочет написать на её творчество «некую рецензию» (за язык ведущего никто не тянул, поэтому посмотрим, случится это в будущем или нет!)

— На эту книгу? — спросила поэтесса.

— Нет, расширенную рецензию на творчество в целом. Это не мой профиль, и существует масса людей, которые делают это лучше меня. Но сейчас я понял, почему нам с Ольгой Николаевной нравятся твои стихи. Во-первых, мы в них не слышим подмеса современной лексики. Во-вторых, слышим массу возвышенных высоких нот, которые напоминают Серебряный век русской поэзии. Мы периодически проводим вечера поэтов Серебряного века, и их стихи обсуждаем. Мы устали от новояза. Многие поэты, в том числе я, грешим новыми современными вкусными словами. У Жанны абсолютно чистая и образная лексика. Образный строй — где-то там, — Павловский указал рукой вверх (имея в виду не потолок, а небо).

— Настоящий русский язык, — то ли уточнила, то ли подтвердила Золотцева и покивала.

— У Жанны русский язык, который был бы понятен людям сто лет назад в салонах Серебряного века, хотя она учится компьютерным наукам, — продолжил Павловский и вдруг спросил у поэтессы: — У тебя есть юмористические стихи?

— Юмористических у меня нет…

— Есть какой-то один, связанный с компьютерами, — стал вспоминать ведущий: —Прочти его и опровергни только что мной сказанное. Но исключение подтверждает правило! Во всём остальном книга Жанны предельно романтичная. Когда её читаешь, получаешь эстетическое удовольствие. В последний раз я получал такое удовольствие, читая книгу нашей современницы художницы и поэта Анны Поповой. Её лексика — это хорошо сгармонизированные русские слова.

По словам Ахтямовой, стих «Комментарии к коду» она написала, когда делала вузовское домашнее задание:

 

Автор этого репортажа не удержался и обратился к Павловскому:

— И тут, как ты и хотел, твои слова о том, что стихи Жанны были бы понятны в Серебряном веке, были опровергнуты.

— Исключение, подтвердившее правило, — повторился ведущий, словно настаивая на своей мысли: — Но исключение, доказавшее, что мы всё-таки имеем дело с поэтом XXI века. Жанна — современная студентка, связанная с компьютерами. Даже слово «забей» из молодёжного сленга прозвучало. Давайте третью книгу сделаем бо́льшим, нежели десять экземпляров, тиражом во взаимодействии со мной.

…Началась автограф-сессия.

 

P.s. В своих репортажах с мероприятий я крайне редко даю оценки. Обычно фиксирую (почти стенографически) то, что слышу (иногда и то, что вижу). А тут, даже если и захотел бы, оценивать не стал бы. До сих пор не могу чётко для себя определить (чтобы, как говорится, ум с сердцем были в ладу), что же это было? Некоторые стихи (особенно строфы или строки) по-настоящему пронзительны и трогают и ум, и сердце. То, что они искренни, сомнений нет, но всё-таки что же это было с точки зрения поэзии? При нашей следующей встрече Влад Павловский объяснит (шутка)…