Онтологические прогулки

 

 

 

 

          Публикация текста «Система, Утопия и антисистема» неожиданно вызвала интерес у ряда локальных сообществ, апеллирующих к русской православной традиции. Главный предмет интереса, возникший в этой среде, оказался связан с вопросом «как представления о системе могут сочетаться с христианским мировоззрением».

          Данный текст ставит своей задачей выявить ряд тематических узлов, интерпретация которых может быть дана с позиций веры. Отсюда – особое внимание к вопросам онтологического и антропологического содержания, которые в предшествующем тексте часто оказывались в тени социальной и исторической проблематики. 

          При этом такая интерпретация никого ни к чему не обязывает: вера всегда свободна в своём выборе.

 

 

1.

           

          Вопрос о том, что такое система, на феноменологическом уровне производен от того, как мы можем её воспринимать и какие аспекты её существования мы можем зафиксировать.

          Этот вопрос по своей сути является не только вопросом о системе, но и вопросом о границах возможностей теоретического мышления, и человеческого мышления в целом.

 

          Система являет себя в качестве единого, глобального порядка. В этом аспекте образ системы сходен с образом мира.

          Мир показывает себя не просто как множество явлений и процессов, а как упорядоченное множество. Мир – это порядок.

          Естественно, мировой порядок (Космос – в античном понимании) имеет объективное происхождение: его существование не зависит от нашего сознания.

          Но данное обстоятельство не делает конфигурацию мирового порядка прозрачной для нас и самоочевидной. Наоборот, этот порядок оказывается скрытым для нас и его выявление требует усилия.

          Мировой порядок, во всех аспектах своего существования тождественный самому себе, является объективной истиной.

          Объективная истина для познания является проблемой. Эта проблема – метаисторична. Она актуальна для всех исторических эпох и культурных традиций.

          Объективная истина никогда не дана нам в полном объёме, и мы всегда находимся на пути к её постижению.

          Наши представления об объективном порядке всегда являются фрагментарными, неточными, а в своих базовых основаниях, как подсказывает исторический опыт, неверными.

          Тем не менее, именно эти, несовершенные представления о мире каждая культурная традиция склонна принимать за истину. С течением времени они пересматриваются, и, соответственно, содержание того, что принимается за истину, также меняется.

          Но зазор, существующий между объективной истиной и истиной исторической, никогда не исчезает.

          Воспользовавшись терминологией Гегеля, можно сказать, что относительная истина – это результат нашей устремлённости к истине абсолютной. Под абсолютной истиной понимается истина объективная, обладающая всей полнотой существования, а под истиной относительной – исторические представления о мире.

          Мы можем предполагать, что абсолютная истина неизменна, но относительная истина всегда пребывает в состоянии становления. Относительная истина – это процесс.

 

          Сопоставляя абсолютное и относительное как комплексы смыслов, становится очевидным, что содержание понятия «мир» двоится. Есть объективный мир, постоянно заявляющий о себе, в том числе – неожиданным, непредсказуемым образом, и есть мир как продукт наших представлений об объективно существующем. Второе – в значительной степени производно от первого, но в нём присутствуют комплексы смыслов, имеющих исключительно культурное происхождение. Наше представление о мире всегда испытывает влияние нашей субъективности; оно интегрирует в себя человеческие желания и цели, социальные представления, ценностные установки, а также модели понимания, актуальные в тот или иной исторический момент.

          Соответственно, мир как комплекс наших представлений (относительная истина) не может пониматься как простая эрзац версия мира объективного (абсолютная истина), все особенности которой сводятся к неполноте знаний.

          Относительная истина – это не только меньший объём смыслов относительно абсолютной истины, но и искажение, деформация абсолютной истины.

          Человеческое мышление не только и не столько отражает объективный мир, сколько допридумывает его. Работа воображения в данном контексте не менее важна, чем работа логики и работа памяти.

 

          Для того чтобы не путать объективный и культурно-исторический аспекты мира, необходимо осуществить семантическое разделение этих двух аспектов.

          Объективная данность вещей, непосредственно связанных с абсолютной истиной, есть Реальность.  Комплекс культурно-исторических представлений о Реальности есть мир.

          Количество миров превосходит количество существующих и существовавших исторических обществ, т.к. на разных этапах становления общества его представления о себе и мире меняются. Русская культура XV века и современная русская культура пребывают в разных мирах. Они отличаются друг от друга по своей конфигурации, содержанию, структуре.

          Но в отличие от общественных представлений Реальность заявляет о себе как нечто постоянное (устойчивое), неизменное, и в единстве своих проявлений – как нечто единичное.

          Миров много, Реальность – одна.

 

***

 

          Тезис о том, что Реальность – это нечто единое, не может обладать безусловной очевидностью, но вероятность такого положения дел чрезвычайно велика.

 

          Главные проблемы восприятия Реальности связаны с тем обстоятельством, что импульсы, от неё идущие, всегда проходят сквозь фильтр мира.

          Любой сигнал, посланный реальностью, всегда получает культурную интерпретацию.

          Достаточно наивным является предположение, что наши чувства, не говоря уже о нашем мышлении, являются автономными от культуры, т.е. от того же мира.

          Каждое чувство, которое испытывается, очень быстро вступает в связь со смысловыми комплексами,  чьё происхождение исторично.

          Мы не просто испытываем боль, например, но сразу же, в момент появления её осознаём, как должны на неё реагировать – не только технологически (например, «фармакология – наше всё!»), но и ценностно («мальчики никогда не плачут»).

          Культура (мир) всегда предоставляют в наше распоряжение ряд готовых структурных стандартов (любовь, тревога, печаль и т. д.), в соответствии с которыми мы осознаём, что с нами происходит.

          Эти стандарты воспринимаются нами как безусловно очевидные, а очевидность в данном случае оказывается тождественной объективности.

          Так, в частности, влюблённому человеку сложно поверить, что во многих исторических сообществах феномен любви отсутствовал. А во времена Апостола Павла любовь имела совсем иное содержание, чем то, что она имеет сегодня.

          А как только мы переходит от чувственности к мышлению, зависимость от культурных стандартов усиливается многократно.

          Всё простое, элементарное, что проникает в культурное поле, получает культурную интерпретацию.

          Такие культурные интерпретации и создают то, что выше было обозначено как «фильтр».

          Сигналы, идущие от Реальности, проходя сквозь культурное пространство, искажаются, деформируются.

          Именно потому, что мы не можем воспринимать Реальность в отрыве от мира, наши представления о ней неизбежно искажаются, деформируются и включают в себя элементы условности.

          Всё, что мы можем сказать о Реальности, это высказывания, обладающие той или иной степенью вероятности.

 

          Казалось бы, есть черты Реальности, которые – безусловно очевидны. Например, Реальность – существует. Но попробуем высказать (с соответствующим пафосом) этот тезис в среде буддистов. И если мы будем способны услышать своих собеседников, то достаточно быстро поймём, что с существованием реальности не так всё просто и однозначно.  

          Европоцентричное сознание всегда может отмахнуться от буддистского взгляда на мир по причине его незначительности. Но, на всякий случай: буддистов в мире больше, чем русских, не говоря уже о французах, англичанах, немцах и других европейских народах.

          Сегодня численность буддистов в мире по самым скромным подсчётам – около 500 миллионов человек. К ним надо добавить индуистов (около 1 млрд).

          Получается, что из 7,8 миллиардов, населяющих Землю, около 1,5 миллиардов склонны воспринимать мир как иллюзию.

 

          Мы можем считать, что все объекты, существующие в Реальности, обладают устойчивым набором качеств. Это утверждение является одним из базовых принципов формальной логики и классической механики.

          На этом основании мы склонны интерпретировать данный тезис как универсальный. Но квантовая механика имеет на этот счёт собственные представления, отличающиеся от тех, что аксиоматичны для формальной логики.

 

          Реальная ситуация в сфере онтологии (в вопросах, касающихся базовых принципов устройства Реальности) – это онтологический релятивизм.

          Каждая региональная культура имеет свои, индивидуальные представления о том, как мир устроен.

          И то обстоятельство, что сегодня западный взгляд на мир имеет приоритет над многими другими, не должно вводить в заблуждение. Главная причина усиления влияния связана не с какими-либо рациональными достоинствами этого взгляда, а с экономической и политической экспансией Запада.

 

          Существование любой универсалии парадоксально: она является таковой только внутри определённого, локального культурно-исторического пространства.

          В рамках общего культурного пространства ни одна универсалия не обладает полной очевидностью.

          Нечто является универсальным потому, что мы считаем его таковым.

 

          Реальность, проглядывающая сквозь облик разных миров, имеет (вероятно) следующие черты: она относительно устойчива, неизменна в своих основаниях, структурно упорядочена, подвижна в своих непосредственных проявлениях, хронологична, т.е. существует в потоке времени, множественна, и в этом качестве обладает хрупкостью, постоянно воспроизводит саму себя и обладает качественной определённостью – множественность внутри неё обладает разными, специфическими качествами.

          Всё остальное, что можно сказать о реальности, является культурными (мировыми) интерпретациями.

          Даже представление о том, что структура Реальности иерархична, является интерпретативным представлением.

 

 

***

           

          Онтологическое место системы – в зазоре между Реальностью и миром. Этот онтологический топос наделяет существование системы онтологической двойственностью.

          С одной стороны, она тесно связана с миром; более того, мир является – в значительной степени – результатом её функционирования. Но, с другой стороны, так же, как и Реальность, система ускользает от чёткой и полной рациональной фиксации; мы можем воспринимать систему лишь сквозь призму мира.

 

          На существование системы косвенно указывает историческое время, т.е. время, наполненное большими общественными событиями.

          В результате таких событий мир меняется. Особенно это заметно в жизни обществ, существующих много столетий. Но, при том, что на каждом новом этапе своего становления общество видит мир по-новому, между этими разными формами восприятия существует очевидная преемственность, проявляющаяся не только на линии времени («раньше – позже»), но и на структурном уровне.

          Структурные сходства между разными образами мира, порождаемыми одним и тем же историческим обществом, многочисленны и не подлежат точному учёту.

          Так, например, Жорж Дюмезиль обращает внимание на архетипические структуры, влияющие на формирование картины мира, противопоставляя индоевропейский мир ближневосточному.

          На институциональном уровне обнаруживается регулярность воспроизведения на разных этапах истории одних и тех же институтов, например, государства. Это государство меняет форму, но его роль в жизни общества, по сути, остаётся неизменной.

          На социально-психологическом уровне воспроизводятся одни и те же черты самопонимания субъекта: индивидуалистическая культура (Запад) продолжает оставаться таковой на всём протяжении своей жизни; соответственно, и коллективизм, если он был свойственен обществу ещё с постархаических  времён, продолжает воспроизводиться даже тогда, когда это общество уже вступило в индустриальную и постиндустриальную фазы своего становления (Россия).

          С течением времени формы проявления индивидуализма и коллективизма меняются, но в качестве базовых антропологических принципов они оказываются неизменными.

          Не менее очевидна преемственность между разными историческими периодами, относящаяся к особенностям ритма исторической жизни. Процесс становления общества может быть последовательным и постепенным, а может быть аритмичным, когда периоды относительной неподвижности сменяются резким развитием, стремительно разрушающим старые формы жизни.

          Аритмичное становление свойственно, например, русскому обществу. В ритмике русской исторической жизни можно выделить следующие фазы: относительная неизменность – кризис – ускоренная модернизация.  При этом Русский мир – на каждом новом этапе своей жизни – воспроизводит и ряд других, устойчивых элементов: коллективизм, ведущую роль государства, религиозное мировоззрение, ведущую роль Утопии в процессе регулирования социальных отношений и разрешения внутренних противоречий.

          Все эти черты предельно наглядно продемонстрировал и русский ХХ век. Социалистическая модель общественной жизни вобрала в себя все основные черты предшествующих этапов исторической жизни. И хотя эти черты обрели новые формы, на структурном уровне они воспроизвелись в фактически неизменном виде.

          И Русский мир не является уникальным и неповторимым с этой точки зрения: любая цивилизация обладает устойчивыми механизмами воспроизводства структурных элементов  социальной жизни.

          Соответственно, способность цивилизации (общества, культуры) к устойчивому воспроизведению структурных элементов социальной жизни может быть определена как деятельность системы.

          Система придаёт структурную форму социальной жизни во всех её базовых проявлениях: начиная от социальной сферы и заканчивая культурными и психологическими аспектами.

          При этом сама система оказывается «привязанной» именно к социальным процессам, что позволяет считать её частью этих процессов. Система – это структурный базис общества, заслонённый сферой социальных явлений; соответственно, социальные явления оказываются проявлением и порождением системы.

          Если использовать – в изменённой версии – марксистскую модель взаимодействия базиса и надстройки, то система, как уже было отмечено, относится к базису, а всё непосредственно данное (общественная жизнь как таковая) – к надстройке.

          При этом, как показали события русского ХХ века, при определённых обстоятельствах надстройка может быть снесена почти полностью, но не помещает тому, что новая форма общественной жизни будет нести в себе все те же структурные элементы, которые в русской жизни присутствовали и ранее. Нечто похожее наблюдалось в России и в период правления Петра I.

          Базис обладает безусловным приоритетом над надстройкой, что и позволяет ему воспроизводить всё новые и новые её модификации буквально «с чистого листа».

 

          Существование системы не имеет полного эмпирического подтверждения. Но такого подтверждения не имеет ни одна целостная форма общественной жизни, ни один социальный институт, ни одно глобальное социальное явление, относящиеся к структурным аспектам социальных процессов.

          Полная эмпирическая верификация возможна лишь в сфере непосредственно данного (например, война, нашествие, голод, эпидемия), но как только поднимается вопрос о глубинном (структурном) смысле таких явлений, эмпирические подтверждения моментально становятся неполными, в их доказательство входит элемент условности.

          Так, например, татарское нашествие на Русь XIII века является событием, эмпирически подтверждённым. Но как только мы начинаем пользоваться концептами «Киевская Русь» и «монголо-татарское иго», объём эмпирических доказательств резко снижается, а их место занимают логические конструкции и традиция как привычная форма понимания.

          Крушение царской власти в Петрограде в феврале 1917 года – эмпирически очевидна, но термин «революция» применительно к этим событиям несёт в себе и элементы смысловой неопределённости, вариативности. Не случайно в связи с этим для кого-то само собой разумеющимся является представление, что в 1917 году Россия пережила две революции, а кто-то видит в феврале и октябре 1917 года две фазы одного и того же революционного процесса. При этом в том же Петрограде 1917 года было достаточно много людей, в чьём лексиконе слово «революция» отсутствовало в принципе, и они называли всё происходящее со страной иначе.

          Соответственно, система несёт на себе отпечаток логического конструирования, благодаря которому представления о ней становится более полными. Необходимость такого конструирования имеет практическое обоснование. Этот концепт позволяет объяснить феномен структурного сходства разных исторических форм, а также – регулярность воспроизведения одних и тех же структурных элементов в разные исторические периоды.

 

***

 

Ни один структурный элемент общественной жизни не способен проявить себя полностью в рамках конкретного события. Общее являет себя в частном фрагментарном виде. Именно поэтому целостные представления о таких элементах требуют логического конструирования как дополнительной операции в процессе концептуализации.

Мы можем, например, видеть фотографии массовых демонстраций на Манежной площади в Москве в 1989 году, или горящий Белый дом там же в октябре 1993 года, но с чем имеем дело в глубинном, общем смысле становится ясно только в процессе логического додумывания того, что мы увидели.

Логическое осуществляет прыжок от частного к общему, в рамках которого устанавливается соответствие между фактом и логической конструкцией (концептом).

В этом процессе принимают участие также интуиция и игра воображения, но в данном случае это не важно; важно то, что эмпирическое само по себе не способно к концептуализации.

Эта особенность в полной мере относится и к функционированию системы. Её проявление в сфере явлений имеет исключительно фрагментарный характер, т. к. любое явление имеет событийную структуру.

Тем не менее, частные события могут выступать в качества свидетельства существования системы.

В первую очередь, это касается воспроизведения некоего порядка, в соответствии с которым всё фрагментарное обретает своё, относительно устойчивое место в социальной жизни.

Конечно, всегда можно сослаться на то, что когда-то порядка не было, и сам он возник случайным образом. Такое понимание безусловно верно: всё, что существует на земле, имеет временный характер существования.

Но в данном случае важно не то, как сформировался такой порядок, а то, что каждый новый этап исторической жизни застаёт этот порядок уже существующим. И отношения между порядком и новыми явлениями складываются таким образом, что влияние порядка на явления намного сильнее, чем влияние явлений на порядок.

Порядок предопределяет общую значимость явления, а также его глубинное содержание.

Такая модель взаимоотношений порядка и явления не является абсолютно неизменной. Системы время от времени ломаются, конфигурации надстроек ими созданных, иногда меняются стремительно. Тем не менее, эта модель обладает способностью очень длительного существования. И бОльшая часть жизни общества соответствует именно такой модели.

 

Мишель Фуко, фиксируя действие системы, использует термин «господство». И такое концептуальное решение выглядит безусловно оправданным.

Система органично связана с господством. Она сама есть сила, господствующая над сферой социального. И она же является генератором господства в более локальных масштабах.

Система создаёт иерархическую структуру социальной жизни, в соответствии с которой одни системные элементы господствуют над другими.

Вся социальная реальность пронизана токами господства.

 

Другое опосредованное свидетельство существования системы связано с единообразием изменений, происходящих в общественной жизни.

На единообразие изменений, происходящих в социальном пространстве, обратил внимание ещё Освальд Шпенглер в «Закате Европы». Шпенглер обозначил этот феномен как «стиль культуры».

Шпенглер не был единственным и не был первым в разработке этой темы. Одним из непосредственных предшественников Шпенглера можно считать Генриха Вёльфлина, исследовавшего тему борьбы разных культурных стилей применительно к сфере искусства. А локальную финализацию разработки данной проблемы осуществил Эрвин Панофский, чей тезис о том, что готический собор и схоластическая Сумма являются отражениями друг друга, сегодня можно считать хрестоматийным.

Но помимо того, что изменения, происходящие в разных, внешне независимых друг от друга сферах социальной жизни имеют глубинное стилистическое (структурное) сходство, необходимо обратить внимание на относительную синхронность таких изменений.

В момент серьёзных событий в жизни общества изменения социально-культурного пространства происходят одновременно или почти одновременно.

Именно синхронность изменений и их стилистическое (структурное) единообразие и заставляют предполагать, что изменчивость структурных форм не является произвольной, а соответствует глубинному вектору общего становления социальной жизни, а её результаты оказываются – в главных своих аспектах – предзаданными.

Взаимосвязанность, синхронность и единообразие изменений указывают на то, что они подчиняются некоему глубинному порядку, т.е. имеют системный характер.

Регулярные трансформации культурного поля сами по себе указывают на то, что это поле – системно детерминированно.

 

***

 

Неполнота эмпирической данности системы и связь этого концепта с методом (интуитивно-) логического конструирования изначально предполагает, что наше понимание системы обладает границами, через которые мышление переступить не может.

В гносеологической перспективе система являет себя как констатация наличия пределов возможностей человеческого разума. Тем самым, идея системы противоречит основным принципам классического сциентизма, а в более широкой перспективе – и нормам классического антропоцентризма, т.к. и тот, и другой настаивают на сущностной неограниченности способностей человека.

 

Т. к. проявления системы всегда имеют событийный характер, она являет себя фрагментарно и в соответствии с определённой, специфической точкой наблюдения.

Наблюдатель (тот, кто фиксирует действие системы) никогда не смотрит на систему со стороны; он всегда пребывает во внутрисистемном пространстве.

Такая позиция наблюдения изначально предопределяет спектр его возможностей. Находясь внутри целого, невозможно увидеть и понять целое в полной мере (Н. Луман). Локальность позиции наблюдателя делает его взгляд на объект наблюдения неполным, фрагментарным. При этом никакой иной (универсальной) позиции для наблюдения наблюдатель занять не может, т. к. для этого ему необходимо выйти за пределы системы, что невозможно в принципе.

Помимо того, что позиция (топос) наблюдения предопределяет структурную неполноту видения, наблюдатель испытывает на себе неизбежное воздействие ряда внутрисистемных факторов, оказывающих деформирующее (искажающее) влияние на результаты наблюдения.

Важнейшим из них является фактор историчности: мы осознаём мир в соответствии с нормами того исторического времени, в котором пребываем. Но, как показывает элементарное историческое наблюдение, исторические нормы и стандарты являются временными, преходящими. Каждая эпоха создаёт свой собственный образ мира, формирует собственный комплекс задач и желаний, и формулирует это средствами собственного языка.

Но существование системы не привязано к конкретной эпохе. Наоборот, именно она делает существование разных эпох возможным.

Горизонт историчности – это знак того, что возможности не только отдельных индивидуумов, но и больших сообществ ограничены. Мы вновь возвращаемся к тезису Лумана о неспособности внутреннего наблюдателя увидеть целое, но уже – в хронологическом (временном) аспекте.

Позиция наблюдателя так же, помимо фактора историчности, испытывает давление со стороны социальных, психологических и культурных факторов.

Любой индивидуальный субъект связан с конкретной региональной традицией, формирующей основы его видения мира (цивилизационная модель), является частью определённой социальной группы и, соответственно, транслирует в мир идеологемы, этой группе свойственные (марксизм), придерживается определённых культурно-ценностных стандартов (неокантианство), обладает специфическими социально-психологическими установками (Франкфуртская школа).

Все эти факторы исполняют роль оптических фильтров, влияющих на восприятие объекта и искажающих его образ.

Вследствие этого восприятие системы всегда обладает существенной неполнотой: мы можем фиксировать лишь её общие свойства, но не способны воспроизвести её точную конфигурацию, если таковая у неё имеется.

 

 

***

 

Неполнота наших представлений о системе делает её онтологический и гносеологический статус двойственным и противоречивым.

С одной стороны, система – это рациональный конструкт; но, обнаруживаясь в сфере рационального, система являет собой пример неполной рациональности.

Неполная рациональность – это модель понимания, в рамках которой представления об объекте обладают очевидной неполнотой, а те его качества, что подлежат фиксации, не могут быть с безусловной уверенностью определены как главные и�