Комментарий | 0

Из жидкой земли

 
 

 
 
 
 
Из жидкой земли
 
Я в десять очухался, сонный,
как будто из жидкой земли,
забыв о болезни кессонной,
жестоким рывком извлекли.
 
Сегодня муссонные лужи
блестят в изумрудной траве
и, странный январь обнаружив,
мешается мир в голове.
 
Гравюры ветвей над оврагом,
а ближе к теченью ручья
желтеет старинной бумагой
забытая крона ничья.
 
И снова невообразимо,
что цапля, в фарфоровом сне
не зная о вьюгах и зимах,
бесстрашно позирует мне.
 
 
 
 
 
Предгорье
 
Ручей. Коричневая щетка
высоких стеблей. Дальний мост.
И листьев высохших трещотка,
которой тешится зюйд-ост.
 
Внезапно видишь, что предгорья
полгода выгоревший склон –
в зеленом бархатном уборе,
ночным туманом увлажнен.
 
А слева от тропы, и справа,
веселым шелком расписным,
струятся в изумрудных травах
приметы будущей весны.
 
Стволы секвой – литые гвозди,
и в недрах драм и щегольства
зарделся падуб в плотных гроздьях
за десять дней до Рождества.
 
 
 
 
 
 
Две панорамы
 
                                      С.М.
 
В среднерусской панораме,
разукрашенный, как встарь,
монастырскими снегами
подбирается январь.
 
А в другом клочке Вселенной
все темней багровый клен,
серых прутиков антенны
и пейзаж вечнозелён.
 
Ходят зимние муссоны,
местность по уши залив,
и выбеливает склоны
цвет беспечных ранних слив.
 
 
 
 
 
Пятилистник
 
 
Горчит пятилистник бордовый –
их много в ветвях надо мной.
Осенние рощи, как вдовы,
грустят золотой сединой.
 
Здесь ночь в чернобурой папахе
тяжелой нагайкой свистит,
а в кронах рассветные птахи
нагуливают аппетит.
 
Запуталось время, слежалось,
трудней повседневный режим,
где бродят усталость и жалость
и все достается чужим.
 
 
 
 
 
 
Стальная калитка
 
 
Стальная калитка открыта всегда,
чернеет пригорок за ней,
поодаль овраг и лесная гряда
видны при взошедшей луне.
 
А рядом – шуршанье вечерних отар,
скрестились потоки машин,
и в спаренных перстнях пылающих фар
сапфир, и топаз, и рубин.
 
 
 
 
 
Анапест
 
 
Здесь анапестом строятся строки,
и трехстопно гарцует катрен,
и струятся осенние соки
вдоль янтарных и пламенных стен.
 
Яркий полдень – лазурное устье
в океан неизведанной мглы,
и непрошенный шелест предчувствий
заполняет сознанья углы.
 
 
 
 
 
Спор
 
 
Спорят голубь с вороной в овраге,
приседая, рыдая, крича.
И платанов шафранные стяги –
все ажурней и тише журчат
драгоценные лужицы листьев,
под деревья стекающих с крон,
где чернеет в развилках ветвистых
обездоленных гнезд легион.
 
 
 
 
 
 
Так наступает зима
 
 
Кленовые звездочки метят капоты –
мозаика листьев, скудение крон.
И первым крылом затяжного полета
погладил окрестность ноябрьский муссон.
 
Душистая сырость и смена окраски.
Спускается облако с гребня холма.
Червонные маски, янтарные маски.
В субтропиках так наступает зима.
 
 
 
 
 
Поутру
 
 
Поутру разлетаются стайками птахи,
разбегаются белки из ближних кустов
и громадина-кедр в изумрудной папахе
приютил три десятка пушистых хвостов.
 
По осенней стерне расползаются тени,
словно бежево-серый простой переплет,
где встречаются дни, отпечатки растений
и голодных стервятников зоркий полет.
 
 
 
 
 
 
Предвечернее
 
 
Запах стеблей разогретых,
грай ворон и гвалт сорок.
Это осень или лето?
Антрацитовый зверек
 
из кустов к секвойе мчится:
– Белка-белка, где твой дом?
В небе лунная девица
наклонилась над холмом.
 
А напротив, на закате,
где лесистая гряда,
тучек розовые платья,
как сельчанки у пруда.
 
Сонный ветер над аллеей
тронет пальмы-веера,
и фонариками млеет
предвечерняя пора.
 
 
 
 
 
 
Енот
 
 
Недавним муссоном омыты
ряды венценосных стволов,
и лужи блестят, как корыта.
 
Нырянье утиных голов,
деревьев и зданий фигуры,
холмов отдаленных кряжи.
 
И сбитый енот у бордюра
шерстистым комочком лежит.
 
 
 
 
 
 
Чужая речь
 
                                     С.Г.
 
 
         1
 
 
Где громоздятся годы и перечит
броженью чувств холодная струя,
незримый дар гореть чужою речью
нам скрашивает горечь бытия.
 
И вновь взлетаем в странные пространства,
как будто мы и вправду не одни,
и слух тревожат отзвуки шаманства,
и блещут незнакомые огни.
 
 
 
            2
 
 
Остывшие слова не говорят
о вихре чувств – их ток тусклей и проще.
Ручей в овраге отражает рощу,
холмов восточных выгоревший ряд.
 
Но вдруг взволнует напряженный взгляд
с далекого случайного портрета,
где бьет волна, и догорает лето,
и трамонтаны[1] травы шевелят.
 
 
 
 
Осенняя мята
 
 
Осенняя мята растет у крыльца,
пичуги шуршат по кустам.
Давно разучившись судьбу отрицать,
бреду по привычным местам.
 
В шафранно-зеленую клеточку клен,
и гингко желтеет слегка,
и взгляда хрусталик бессменно влюблен
в холмы, океан, облака.
 
 
 
 
 
 
 
Тетради
 
 
Здесь вечер читает тетради
и книги жилых корпусов,
и жены хозяев спровадят
выгуливать радостных псов,
 
и сбивчивый шаг пешехода
сплетает усталую вязь,
и молча взирает природа,
в огнях к мостовым наклонясь.
 
 
 
 
 
 
Плоское
 
 
Обрывок небесной бумаги
белеет на темной парче
и жмутся кленовые стяги
к секвойе, ночной каланче.
 
Объем потеряло пространство
и площе, чем кромка лесов,
сияют картонным убранством
фасады цветных корпусов.
 
 
 

[1] – Трамонтана – ветер с гор, обычно дующий в сторону моря.
 
 
Последние публикации: 

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS