Проза

 

 

 

Темнота для Гришки всегда была хуже смерти. Он и сам не знал почему. Под танк лез — не так страшно. Там был хоть лязг, хоть рёв, хоть последний кусок неба над головой. А темнота — она тихая. Она не нападает. Она просто есть, и в ней растворяешься ты сам, по краям, как сахар в чае, пока не останется ничего.

 

Снаряд он услышал ещё в визге. Есть такой звук — когда понимаешь сразу: твой. Гришка только успел подумать «вот оно» — и бахнуло так, что подбросило с лежака. Блиндаж был глубокий, метра три, оттого и жив. Но провод перебило, и лампочка умерла, в карманах ни фонарика, ни спичек и навалилось то самое, чего он боялся с трёх лет. Чернота. Полная, без единой щели. Хоть глаз выколи.

 

Все были на позиции. Он один отсыпался после рейда. И теперь сидел, как в могиле, выпучив в темноту слепые глаза, и слушал собственное сердце — оно стучало так, что казалось, заглушает войну.

 

Тишина. Ни зги. Ни звука сверху, ни голоса. Только земля иногда осыпалась струйкой, шурша, и от этого шуршания хотелось кричать.

 

И вдруг — что-то упало ему на голову. Тёплое, лёгкое. Соскользнуло по шее, потёрлось, спрыгнуло на колени и устроилось там, свернувшись в комок. И заурчало.

 

— Васятка, — выдохнул Гришка. — Боже мой. Васятка.

 

Ротный кот. Серый, пушистый, с надорванным ухом. Гришка вцепился в него обеими руками, прижал к груди, и темнота вдруг отступила на шаг. Стала просто темнотой, в которой есть он и есть кот, и значит, есть жизнь, и значит, можно дышать. Он гладил Васятку весь остаток этой бесконечной ночи, разговаривал с ним шёпотом, и кот мурчал, грел, тёрся мокрым носом о небритую щёку. Часы шли. Гришка не сошёл с ума только потому, что было кого держать на руках.

 

Когда сверху наконец застучали лопаты, когда пробился первый луч и чьи-то руки потянули его наверх, к свету, к воздуху, к живым лицам, — Гришка щурился, смеялся, плакал и всё повторял:

 

— Спасибо, ребята. Спасибо. А где Васятка-то? Если б не он, я бы там умом тронулся. Где кот?

 

И ребята переглянулись.

 

Не было у них никакого кота. Никогда. Ни ротного, ни приблудного. Рота стояла тут второй месяц, а кота не было.

 

А Гришка оторопело моргал на солнце и не понимал. И только потом, к вечеру, что-то всплыло из самой глубины, куда обычно не заглядывают.

 

Ему три года. День рождения. Отец, большой, пахнущий табаком и морозом, протягивает что-то серое, мягкое.

 

— Вот держи, сынок. Это Васятка. Он тебя в темноте охранять будет. Кота темнота не берёт.

 

Плюшевый кот с надорванным ухом. Гришка спал с ним до школы, не выпускал из рук, и темнота при нём была не страшна. Потом кот куда-то делся — выросли, не до котов. Отца тоже давно не стало.

 

А он, оказывается, всё это время лежал где-то там, на самом дне сердца. И пришёл. Когда стало совсем темно — пришёл и сел на колени, и заурчал, и согрел.

 

Гришка ничего не сказал ребятам. Только улыбнулся и посмотрел вверх, в высокое чистое небо.

 

Кто его знает, чего не бывает на свете. Может, и не было никакого кота. А может, есть вещи, которые существуют ровно настолько, насколько они нам нужны, — и ни секундой больше.