Проза

 

 

 

 

Серёга по прозвищу Кулибин был мастер на все руки, парень бедовый, и... непредсказуемый. Что ни придумает, всё работает, но как-то не так, как задумано.

 

В тот день он притащил в блиндаж трофейный генератор. Маленький, аккуратный, иностранный, с надписями, которых никто не понимал.

 

— Братцы! — объявил он торжественно. — Конец нашим мучениям. Теперь у нас будет свет, телефоны заряжённые и, может, даже чайник электрический!

 

— А заведётся? — усомнился Петрович, самый старый и самый недоверчивый.

 

— Петрович, — обиделся Серёга, — ты меня знаешь.

 

— Вот именно, — сказал Петрович и на всякий случай отодвинулся в угол.

 

Полдня Кулибин колдовал. Что-то прикручивал, что-то отвинчивал, дул на провода, прикладывал ухо, шептал генератору ласковые слова. К вечеру собрались все — событие. Даже комроты пришёл, держа руки за спиной с выражением «я тут случайно».

 

— Ну, с богом, — сказал Серёга и дёрнул шнур.

 

Генератор кашлянул. Потом чихнул. Потом завёлся так бодро, что все радостно загудели. Лампочка под потолком вспыхнула — ярко, празднично.

 

И тут же погас свет вообще везде. Во всём блиндаже. И в соседнем. И в штабном, который, как назло, был запитан от той же ветки, куда Серёга свой генератор гениально пристроил «чтоб надёжнее».

 

В наступившей темноте раздался голос комроты, спокойный и обречённый:

 

— Кулибин.

 

— Я случайно, товарищ командир.

 

— Я знаю, что ты случайно. Ты всегда случайно. Под Авдеевкой ты случайно поджарил рацию, под Бахмутом случайно затопил окоп, теперь вот это.

 

— Зато, — нашёлся в темноте Серёга, — теперь нас точно с воздуха не видно. Полная маскировка!

 

Кто-то прыснул. Потом загоготали все. Даже Петрович, который вообще-то смеялся раз в год по большим праздникам.

 

— Свет дайте! — крикнули из штаба.

 

— Минуточку! — отозвался Серёга и в темноте полез к генератору.

 

Послышалось копошение, звяканье, потом громкое «опа!», потом такой звук, будто кто-то уронил ведро гаек в бочку, и наконец — тишина.

 

И вдруг — заработало. По-настоящему. Лампочка загорелась ровным, спокойным светом. Телефоны запищали, заряжаясь. И — о чудо — где-то в углу зашумел и забулькал тот самый трофейный чайник, про который никто уже и не вспоминал.

 

Блиндаж замер в благоговении.

 

— Серёга, — тихо сказал Петрович. — Ты гений.

 

— Я знаю, — скромно ответил Кулибин, вытирая руки.

 

В этот момент чайник засвистел, генератор довольно затарахтел, лампочка горела, телефоны заряжались — полная гармония, как в мирной жизни.

 

А потом из чайника, вместо пара, повалил почему-то дым. Серый, густой и пахнущий горелым носком.

 

Все молча посмотрели на Серёгу.

 

— А вот это, — сказал Кулибин, поднимая палец, — уже не моя вина. Это чайник трофейный. Бракованный, видать. У них там вечно всё через одно место.

 

И в блиндаже снова грохнул хохот — такой, что, говорят, на той стороне решили, будто у нас подкрепление пришло, и на всякий случай притихли до утра.

 

А чай в тот вечер всё-таки попили. Слегка с привкусом носка, но горячий. На войне и это счастье.