Рейтинг публикаций

Молодой писатель, Максим, прочитав Достоевского, «Преступление и наказание», подражая Раскольникову, написал первую строчку своего будущего романа: "Я убил человека". Но у него был склероз и ему показалось, что он написал весь роман. Максим отвез рукопись в редакцию. Редактор обнаружил в романе «тайные масонские символы» и обратился в органы. Органы решили узнать, откуда в романе Максима тайные масонские символы. Но как органы могли найти в недописанном романе тайные масонские символы, если там всего одна строчка?

Вот тогда-то и подстрелил ее охотник-промысловик Ойка. Он сразу заметил, что зверь этот молодой, мех его густой и блестящий, а это значит, что получит охотник Ойка за его шкурку хорошие деньги. На эти деньги он купит себе новую винтовку-«фроловку», а жене – отрез красивой байки. А умелица Айкига сошьет себе и ребенку ладные обновки.

…он звонил по телефону, раскладывал «Косынку» на компьютере и распечатывал стихи скромным залётным студентам Литературного института им. Горького, что через улицу. При этом он не забывал отпустить в их адрес колкость, не совсем удачно пошутить. Он заставлял студентов краснеть, бледнеть, отнимая у них самое дорогое и невозможное: право быть одновременно публичным и неузнанным, купаться в лучах славы и сохранять анонимность, наслаждаться известностью и оставаться в ненарушенном кругу друзей и близких. Каждый поход студентов в копировальный центр к Бримо превращался для них в испытание и муку мученическую.

Их разорвали на атомы. Уничтожили до уровня молекулярных связей. А они – не умерли. Просто взяли и не умерли. Вопреки всему. Скопили столько воли, что отказались выполнять законы природы. Устроили бытийную забастовку. А может, разорвались сами. Тоже силой воли. Сами стали законами природы, над самими собой, пятой стихией. Жизнь, которой недосталось небытия. Жизнь, которой стало некуда умереть. Потому что столько смерти было сделано до нее и вокруг нее, что даже в смерти стало мало места.

Прикружился вальс дамы и кавалера. Бородатый мотылек припорхнул на огонек. Спикировал бомбардировщик, не став, впрочем, прибегать к бомбометанию. Поступил сороконогий стул. Явились цифры хаотической системы исчисления. (...)

ты вторая звезда или — сама жизнь, непроизносимое и потому произнесенное, жуткое, чудесное, дорогое и неприлично красивое. ты — осень.

Жалкая история. В нём разгорался свет: перед погружением в сон, он, свернувшись, ждал полёта. Возникал некто светящийся, предлагал совершить его – головоломный полёт, уносящий от яви, и всё в этом полёте, включая упругость воздуха, было так конкретно. Потом появились друзья: там, внутри сна, Алексей и Дорога, так они назвали себя, предложив ему, не знавшему обыденных дружб, дружить. Он согласился.

Тогда, в коммуналке, ёлку устанавливали огромную – потолки были три с половиной метра и покупали соответствующую. Везли на санках в пёстрой зимней темноте, проколотой многими огнями, везли – и лапы её, казавшиеся чёрными, упоительно ароматные, нежно и слегка пружинили. Иголки колют не больно. Ёлку устанавливали во второй комнате, в простенке, и главой возносилась она под потолок, и извлекался огромный сундук новогодних игрушек.

«Наконец-то мы можем приветствовать нашего маленького Андрея! – начал отец Нейводы. – Мы долго ждали этого события, наше терпение готово было лопнуть. Иногда казалось, что малыш специально подзадоривает нас. Впоследствии, может быть, мы ему об этом расскажем – и вместе посмеемся; сейчас же главное – что можно вздохнуть с облегчением. Теперь-то, во всяком случае, он в наших руках и уже никуда не денется!»
«Кретин!» – мысленно выругался Нейвода.

В воздухе — напряжённое нетерпение: все хотят узнать, чем закончится дело. Тени тоже застыли в предвкушении. В зал входит Судья. Чёрная мантия скользит по полу. Взгляд пуст, но тяжёл. Он занимает своё место и выжидает несколько секунд, давая каждому осознать собственную неизбежность.

...Дом Лаваля, сердце заколотилось, опять этот змеиный черно-розовый узор. Что я от нее хочу? Побывать с ней под Лугой, поискать ландышей? Солнечное утро, щебечут, фотографируются у подъезда, белая блузка, черная юбка, школьница. "А? Что?" В манеже, Кваренги, кони, выставка Ильи Глазунова. Мария Биешу поет: "Лаванда, горная лаванда, наших встреч с тобой синие цветы…" На лодке, Оредеж, попали под дождь, промокли насквозь. Июнь, сирень в хрустальном горле.

ВОРОНА: (голосом, в котором слышен шорох вековых библиотек и хруст снега) Ты искал не миграцию птиц, Иулиан. Ты искал свидетеля своего одиночества. Это кольцо — не метка. (...)