Жизнь как есть

 

         Из близких моих родственников в блокадном Ленинграде оставались бабушка Катя, ее сестра Оля и моя крестная Оля, мамина сестра.

          Бабушка не рассказывала о блокаде никогда. Мне никогда. Но если встречалась со своими знакомыми, разговор обязательно заходил и об этом времени. Некоторые, часто повторяемые, истории я помню с детства.

          Крестная, по-ленинградски – кока, а по-домашнему – кокочка, стала вспоминать о войне только в старости, а в последние годы о чем бы ни заговорила, заканчивала блокадой. Строго говоря, это не воспоминания, а их обрывки, врезавшиеся в память сцены.

 

 

Филипповский хлеб

          Мою маму с ее бабушкой и беременной тетей проводили в эвакуацию в самом начале сентября 1941 года.

В воскресенье, как всегда, поехали на Невский в Филипповскую булочную. Хлеб и булки там были самые лучшие, самые белые и румяные, самые вкусные, самые теплые. Только пришли домой, прибежал какой-то мальчик, принес записку. Состав с эвакуированными, который они проводили три дня назад, доехал лишь до Обухова и стоит там до сих пор. Похватали что было в доме и еще не разобранную сумку с хлебом, побежали на станцию. Едва успели передать продукты, поцеловаться, удивиться – поезд тронулся. В тот же день попал он под первую бомбежку; еле-еле успели проскочить мост через Мгу. Мост рухнул, состав снова встал. Но уже по ту сторону кольца.

Это был последний поезд с эвакуированными.

          Это был последний день, когда в городе можно было купить хлеб.

Это был последний хлеб, купленный бабушкой до блокады. Его вспоминали все 900 дней и ночей, его вспоминала Оля в свой последний год, его сейчас вспоминаю я, и мне он тоже кажется самым вкусным.

          А между тем, в городе были люди когда-то уже пережившие голод. Они не метались по булочным и гастрономам, а отправлялись в, еще сохранившиеся, фуражные магазины, делая там максимальные запасы корма для лошадей, скота, птицы. Им, их опыту и уму, очень потом завидовали. Кто-то из них научил бабушку находить съедобную и, как вспоминала Оля, очень аппетитную «поросячью» травку. Но это было гораздо позже, весной, когда травка стала вылезать и многие, пережившие зиму, умирали, накидываясь на первую зелень без разбора.

 

Новая Саратовка

          В доме не было никаких запасов. Я спрашивала:

 – Ну, как же так, почему ничего не было?

 – Все продавалось в магазинах, зачем же держать продукты дома.

Вещи начали менять уже в сентябре.

Меняли в Новой Саратовке, поселке расположенном напротив Рыбацкого, на другом берегу. Судя по названию, жители этого поселка перебрались на правый берег Невы с правого берега Волги, куда селили, по приказу Екатерины II, немецких бродяг, собирали их вербовщики, возможно, и по берегам Рейна.

В эту маленькую немецкую колонию, через Неву, в сорок первом году отправилась моя бабушка со своей дочкой менять вещи на продукты.

Оле жальче всего было кофту. Кофту из очень хорошей шерсти, необыкновенной какой-то вязки, с карманами, а главное – с яркими-яркими зелеными пуговками.

Сколько и каких продуктов можно было получить у аккуратных немцев за детскую кофточку с зелеными пуговицами, мне трудно представить, возможно, были и более ценные вещи, должны были быть, но в памяти осталась только кофточка.

Позже немцев выселили. Недавно по телевизору Алиса Фрейндлих, русская по матери, вспоминала – немцев эвакуировали. Мать вытащила ее, оставила в городе. Во всяком случае, последний поезд уже точно ушел, когда Новая Саратовка еще меняла продукты на вещи. Их выселили позже.

Какое-то время Новая Саратовка стояла пустая.

Я не знаю, куда можно выселить немцев из города, осажденного немецкой армией, разве что на берега Леты.

 

Окопы

          Четырнадцать лет было Оле, когда, после седьмого класса, она поступила на Ордена Ленина завод Большевик. В сорок первом ей исполнилось семнадцать. В конце сентября установилась прекрасная погода, настоящее бабье лето. Объявили, что вся молодежь поедет рыть окопы. Погрузились на машины рано утром у завода, настроение у всех было веселое: солнце, чистое голубое небо, золотые листья.

          Кажется, это было лужское направление. Копали часа два-три. Вдруг появились немецкие самолеты, летели низко-низко. Все задрали головы, было видно улыбающихся летчиков. И тут заработали пулеметы. Побежали кто куда. Были мальчики, учащиеся ФЗУ – фабрично- заводского училища, у них была своя форма: фуражки, ремни с бляхами. За этими фезеушниками велась прицельная охота. Оля говорила, наверное, посчитали военными курсантами, а я думаю, никто ничего не считал. Чувствовать безопасность, власть и могущество сверхчеловека над жизнью мальчиков и девочек, паря в безоблачном, солнечном, осеннем небе было, наверное, просто приятно.

Самолеты расстреливали обойму, разворачивались, как будто бы улетая, и возвращались снова. Лес был уже прозрачен и никого не спасал.

          Оля бежала и бежала. Самолетов уже не было, а она бежала и бежала по лесу. Когда вышла к железной дороге, к железнодорожному посту, было уже темно, босые ноги все были в крови, каждый шаг мучителен. «Какие хорошие были люди», – всегда вспоминала она, говоря о женщине из железнодорожной будки, которая ее умыла, накормила, успокоила, как могла, дала какие-то тапочки и показала куда идти.

 

Завод «Большевик»

          Смена была двенадцать часов с одним обеденным перерывом. Работали в две смены. Один выходной в месяц. Бомбили все время, так что уходить в бомбоубежище перестали, привыкли. Зимой большинство цехов встало. Новое оружие было делать не из чего, только ремонт танков и всего другого с фронта – прямо с фронта доставляли и прямо на фронт увозили.

          - А что же ты делала, когда завод не работал?

          - Завод не работал, а мы-то работали. Носки вязали.

          - А ты умела? Не умела, да научилась. Сначала у меня все не получалась пятка, но была у нас одна такая хорошая женщина, царство ей небесное, выучила меня.

          - И что, двенадцать часов, под бомбежками, вязали носки? Зачем?

          - Как зачем? Для солдат, для фронта, холод-то какой был. Двенадцать часов и вязали, норма была для каждого, с обедом конечно.

          Какой же у вас был обед?

          - Кто что принесет. Воду кипятили на буржуйке, разбалтывали что-нибудь, если было, а так хлеб с водой или одну воду. Кто что. У нас много рыбацких работало, у них такого голода не было, свои сады, огороды, запасы. Некоторые коров сохранили, приносили с собой молоко.

          - Как молоко? Вот так при всех пили молоко? А вы что же?

          - Вот так и пили.

 

Голод

          Что писать о голоде. Все уже знают. Ели всё. Нашли детские сандалики. Варили, варили, варили – съели. Съели ватник – разорвали, вынимали из дырки вату – варили, варили и ели. Однажды нашли пачку молотого кофе. Как она сохранилась, завалилась за полки, все уже было проверено-перепроверено и вдруг. Вот радость была, такая радость. Долго этот кофе пили. Гущу оставляли и снова заваривали, и каждый раз радовались, а потом напекли из нее лепешек.

 

Людоеды

          Были людоеды. Я не знаю, среди преступлений, в которых обвиняли фашизм, значилось ли превращение обыкновенных людей в людоедов, может быть, и нет. В таком случае, список преступлений и сегодня еще неполон.

          Утром бабушка ненадолго вышла из дома. Около дверей, прислонившись к стене, сидел человек, отдыхал. Так отдыхали часто, сил-то не было. Возвращается бабушка домой, издалека видит, человек все еще сидит, подходит ближе, видит: щеки вырезаны.

          Истории о людоедах могут рассказать в каждой ленинградской семье.

          Говорят, долго они не жили – или их арестовывали, или сами сходили с ума. Как только становилось известно, милиция приезжала, забирала, конечно, их расстреливали.

          Еще маленькой я спрашивала: «Бабушка, как же их узнавали?» «Их не перепутаешь, у людоедов глаза становились особенные, взгляд необыкновенный. Из нашего дома тоже одну женщину забрали».

          Каннибализм, довольно распространенное явление среди племен, живущих первобытным укладом. В научных работах, насколько я знаю, специальный взгляд не описывается.

          Вероятно, милиция пользовалась более материальными доказательствами, однако нельзя исключить, что чьи-то близкие расстреляны за глаза. Как и того, что, среди переживших блокаду, были и они, людоеды.

 

Шпионы

          - Были и шпионы. Сколько раз во время бомбежек видели над крышами сигнальные ракеты. И на заводе были, конечно. Ведь завод военный, секретный.

          Взяли и у нас в цеху одну. Сидели все вместе, а потом говорили, что у нее в пуговице фотоаппарат был. Ходила по заводу и все снимала. Нас всех таскали в первый отдел.

          - И тебя?

          - А как же.

          - Что же у тебя спрашивали?

          - Что говорила, какие вопросы задавала.

          - А ты?

          - Ну что ж я, пришлось прикинуться дурочкой – ничего не знаю, ничего такого не слышала.

 

Ранение

          Бомба разорвалась в цеху ночью, как раз Оля работала в ночную смену. Она получила осколочное ранение головы. Отнесли в госпиталь при заводе, сразу же и операцию сделали. С восемнадцати лет она перестала слышать правым ухом, совсем. Не долго пролежала, пролечилась, раненых много, а госпиталь небольшой, вернулась в цех.

          - Как же ты не взяла никакой справки?

          - Кто тогда думал о бумажках, остался жив – и слава Богу. Сразу после войны тоже не до этого было, радовались каждому дню, впереди такая огромная счастливая жизнь ждала. А теперь уж концов не найдешь, и так проживу.

 

Фабрика «Красный ткач»

          Бабушка и ее сестра, обе до войны работали на ткацкой фабрике. Бабушка была знатная ткачиха, так тогда говорили – знатная ткачиха, стахановка. Сестра ее младшая, закончила рабфак, была мастером. Большим человеком. О них писали в газетах, награждали грамотами и подарками.

          Фабрика остановилась сразу. Бабушка получила направление на работу дворником. Зимой 1942 сестра Оля заболела. На фабрике работала больница, там что-то давали есть, проводили профилактику! Если можно поправится, то только там.

          Что это значит – болеть во время блокады? Люди, работавшие по двенадцать часов, в холоде и под бомбежками, питавшиеся чем-то заведомо несъедобным, останавливавшиеся после пяти шагов – отдышаться, это все здоровые. Чем она заболела, никогда не говорили. Просто заболела и очень хотела поправиться, поэтому и решили везти ее в больницу. Через замершую Неву, на саночках. Как тяжела была эта дорога, мы никогда не поймем, Оля и сама недоумевала как, сами еле стоявшие на ногах, они завернули ее, вытащили на улицу, уложили на санки, спустились по обледеневшим (для них огромным и крутым) берегам, перешли Неву, втащили санки на берег и дошли до больницы. Там бывшим стахановкам сказали, что в больницу принимают людей занимавших должности не ниже начальника цеха и велели отправляться домой.

          Как-то им удалось проделать весь путь обратно. Тетю Олю положили на кровать. Она больше не поднималась и не говорила, через несколько дней умерла.

          Бабушке удалось еще одно чудо. Зимой сорок второго года она похоронила свою сестру в отдельной могиле на кладбище Жертв 9 января и сохранила документы. Чего это ей стоило, мы никогда не узнаем.

          После войны, когда вновь запускали ткацкую фабрику, собирали ткачих. Несколько раз приходили звать бабушку, она с негодованием прогоняла посыльных, осталась работать дворником и гордилась этим.

 

Дядя Ваня

          Самая младшая бабушкина сестра – Милита вышла замуж незадолго до войны. Ни о ком не рассказывала Оля с таким удовольствием, как об этом дяде Ване. Высокий, красивый, добрый, щедрый он приезжал с молодой женой в дом тещи по выходным. Девочкам привозил подарки, фрукты, сладости. В доме становилось весело и беззаботно. Жили они на Московском проспекте, а работал он в Московском райкоме партии, думаю, партийным работником средней руки.

          Был он летчиком, но в действующую армию его забрали только в декабре сорок первого. До этого Оля с бабушкой ходила к ним в гости, он как партработник получал дополнительно хвойный экстракт, которым угощал гостей и давал с собой. Еще до ухода на фронт, он успел уничтожить учетную партийную карточку жены, чтобы не осталось никаких следов, что она была в партии, вот так защитить ее. Изо всей семьи, у него, думаю, были самые верные сведения о возможностях обороны города, о запасах продовольствия, о положении на фронте. Он уже повоевал в Испании, а погиб в первом бою в ленинградском небе.

 

Выходной

          В выходной Оля с утра помогала маме убирать снег на тротуарах, а вечером ходила в кино или в театр. Пушкинский, Музыкальной комедии, Оперетты.

          - Как же ты ходила?

          - Дура была вот и ходила, мать только заставляла волноваться, под бомбежками, еле живая, пешком, на Невский.

          - А в театре как?

          - Тоже так, еле ползают, как мухи, а играют.

 

Жених

          Один раз убирали снег на набережной у Володарского моста. Здесь был бабушкин участок. Хоть и блокада, а такой грязи как сейчас никогда на улицах не было, все повторяла Оля, пока мы пробирались к метро «Рыбацкое» в постперестроечную неразбериху.

          – Была такая большая фанерина, к ней привязали веревку, сначала нагрузим на нее снег, а потом тащим к Неве и сбрасываем. А тут бой воздушный у моста. Два немецких самолета и один, фанерный еще, наш. Наш подбили. Никого на улице нет, только мы стоим с мамой и смотрим, а что мы можем сделать. Летчик-то, молодой видно, падает на землю и кричит:      МА – МА! МА-МА! МА-МА!

          До сих пор его голос у меня в ушах стоит, мурашки бегут.

          Оля – красавица и рукодельница, добрейшая и работящая, могла сделать счастливым любого человека, но замуж не вышла.

          Историю про погибшего летчика я слышала с детства и тогда думала, что рассказывает она про своего жениха.

 

Пленные

          Первых пленных немцев Оля увидела на заводе, куда привели их работать, блокада была уже снята. Были они жалкие и все время просили хлеба.

 - И вы давали?

- Давали (это она говорила всегда нехотя). Люди же они. Да и мы знали, что такое голод.

 

Почему мы выжили

          Во-первых, потому что дом был деревянный, и на первую зиму были запасены дрова. Мы все жили в кухне, топили, грелись. В первую зиму от холода народу умерло в городе больше, чем от голода. Буржуек не было, опыта не было, сил не было дрова доставать. Наш дом на дрова разобрали уже зимой сорок четвертого. Идем с мамой домой, а дом раскатывают, так у нас на глазах и разобрали все. Что успели похватать из вещей, только то и осталось.

          Во-вторых, потому что и мысли не допускали, что Ленинград сдадут, что немцы проклятые победят.

          В-третьих, потому что дисциплина была. Все работали, и все работало. Уж как, ни спрашивай, а работу свою делай. И школы, и библиотеки, и кино, и жилконторы, все. Трамвай пошел – праздник! Не потому что на нем быстрее, а потому что так было в нормальной жизни. И то, что жизнь, как будто бы как обычно идет, помогало больше всего. Потому и выжили.

 

Победа

          Земля загудела и задрожала. Началась артподготовка. Это наши пошли в наступление. Все ждали прорыва блокады со дня на день.

Сначала все затихли, замолчали, а потом бросились на улицу. Земля дрожала и гудела, а мы плакали, целовались и обнимались – конец блокаде.

Победа.

 

Какую бы жизнь ни прожили люди, пережившие ленинградскую блокаду, она все равно осталась главным событием их жизни.

Последние недели перед смертью, Оля как будто вернулась в блокадный город, нас не узнавала, видела вокруг себя и говорила с теми, кто погиб шестьдесят лет назад. Умерла она восьмого сентября - в день начала блокады.