Хохловский переулок
Хохловский переулок.
Московские переулки манят, словно предлагая таинственный орнамент старины…
Распутаешь – станет яснее собственное бытование на земле, в недрах вечного вращения юлы юдоли…
…полагал, что, сворачивая с бульвара, попадаешь в начало Хохловского: а оказалось - финал, третье колено; здесь, в переулке и камень… будто особенный, напитанный тайной, с душою – более сосредоточенной и дисциплинированной, нежели твоя…
Дом… не сносят и не реставрируют, он стар, развален изнутри, глядит слепыми квадратами окон; и в этом доме прожил долгие годы отец: со своими родителями, до женитьбы на маме…
Жили там тесно: одна комнатка, но они жили счастливо, как говорил отец, переживший маму свою на полтора года; а деда, умершего в 1953-ем, я, разумеется, не мог знать…
Они жили – космосом духа: чтением, книгами, музыкой, всем-всем; и дед, бывший бухгалтером, общественное полагал важнее личного.
Тогда в основном тесно жили – да, Хохловский?
Но отец был дворовым мальчишкой, хотя отлично учился, футбол обожал…
Представить рыжеватого мальчугана, не представляющего, что у него будет свой – мальчишка, книжный увалень, каким я рос; представить, как он выходит, хлопая дверью, погружаясь в летний двор, и слышит: Лёвка, гонять будем?
-А то! – отвечает, чувствуя себя взрослым, и сытый чмок ударов по мячу широко разносится двором.
Отец отлично играл в футбол.
Он занимался лёгкой атлетикой и волейболом.
Он блестяще учился и объездил весь Союз, а за границу тогда вырваться сложно было…
Он вновь и вновь выходил из дома, погружаясь в такую захватывающую современность: свою…
Он бежит в школу.
Он едет в институт.
Он идёт брать уроки бельканто к знаменитой солистке Большого А. Матовой: и там познакомится с мамой, прописавшей её у себя, когда приехала учиться из родной, патриархально-тихой, как вата, Калуги.
Впрочем, и Москва не знала тогда неистового движения…
Они встретятся с мамой – чтобы появился я: впрочем, полагать так – вариант эгоизма, хотя… ведь я действительно появился, проступил в том, что считается реальностью: а теперь – пожилой, уже переживший отца, чьи жизненные сроки уложились в пятьдесят два – всего лишь; я – не разгадавший тайну жизни, и тщащийся разгадать тайну Хохловского переулка, равнодушно, невысокими домами взирающего на меня.
Мама пережила отца на 34 года, и, не расставаясь с ней свои 54, зыбкость бытия ощутил, когда ушла она, растворилась в пространстве, давно освоенном отцом, куда я не имею доступа…
В подобие видения, свободного ото сна, видел их: молодых, в белеющем пространном цветке…
Видел?
Фантазировал?
Переулок жёсток, как костяк жизни.
Зыбкость бытия ощутил после мамы, словно защищавшей от смерти: теперь – открыт неизведанному.
Страшно.
Онтологическая лютость пробирает до привычных, обжитых костей…
Дома – как костяк переулка, по которому идя медленно, не зашёл в приземистую плечистую церковь…
Не зашёл: чтобы свершить свой обряд, свой разговор с неизвестной силой, ведущей единственным вектором.
Сила сил остаётся невыясненной.
Первое колено Хохловского уведёт в низкую арку, пройдя которой, выйдешь к хребтовой мощи лютеранского собора.
Тут не дверь – врата, и, глядя на окно-розу, можешь почувствовать себя попавшим в европейскую страну… куда-нибудь… путешествовать не довелось.
Сквозь щели сознания звучит старинная музыка, раз, зайдя в собор, попал на настройку органа, сокрытого, будто парящего, в высоте…
Звуки бушевали: густые, как мёд.
Духовный мёд, текущий в душу.
Сидел на скамье, слушал, как из сумбура рождается музыка, представляемая фрагментами не зримым органистом.
Думал ли об отце?
Что значит – думал?
Я ощущаю его в себе, постоянно, не слыша ответов, могу обратиться, надеясь, что они есть, просто земной слух превалирует…
Всех ли родных мёртвых ощущаешь собой?
Словно реющие тени окружают: они несут свет, в них заключено добро, какого в жизни – жёсткой, как Хохловский переулок, маловато стало…
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы