Жизнь как есть

На дальних озёрах

Одною летней не очень погожей ночью я сидел в кресле возле окна и вместе с тем двигался – ехал в родной городок. Уже не домой, а в гости и по делам. Разбитый колёсами большак трамбовал и мышцы, и мысли; погода крутила-вертела: то ветер свистел во все щели, то падала сверху душная тишь. Нет-нет, налетит и завоет порыв, кинется пылью, чуть брызнет для виду – и снова недвижно всё, напряжённо – и сизые скалы на небе будто не влага, а накалённая твердь.

Они порой расступались, – от лунного света редела мгла за окном, и навстречу неслись тополя вдоль шоссе, как бы посыпанные синим порошком. За тополями плыли поля неясных мягких и добрых расцветок – наверно спеющие хлеба – но за этой мелькающей частой оградой казались они заключёнными в плен. Видавший виды автобус бренчал по худому асфальту; шофёр в стеклянной кабине с табличкой «Ne dit pas avec le chauffeur!» был какой-то заспанный, всю дорогу что-то бурчал, чесался и пару раз чуть не срезал зеркало у встречного. По сторонам тревожно мерцало – мрак уступал, но снова сжимался, пружиня, смыкая бреши в своей бесчувственной стене. Проехали село – будто чёрт знает какие счастливые времена! – праздник, огни, карусели, бодрая неспящая молодёжь... Потом опять сторожкая темь, – здоровенный заяц топтался на обочине в конусе света от фар – голосовал и обиженно посторонился от промчавшихся нас.

Постучал в стекло неуверенный дождик, и за косо ползущими каплями завиднелось что-то вроде цепи озёр меж холмами. Сгущения тьмы на их берегах, слушаясь памяти, сложились в стога сена. Я узнал эту местность – она называлась «Монашье». Когда-то я был здесь на рыбалке вместе с дедом. С нами был сосед – щуплый бухгалтер на пенсии, осторожно критиковавший Советскую власть за то, что в магазинах не было хорошего творога. Дед не такой консерватор, как я, – не прочь был он прокатиться куда-нибудь вдаль и разведать там новые рыбоносные веси. Монашьи озёра тянулись от какого-то переменчивого источника – они то пересыхали в длинные лужи, то разливались сплошною рекой. И тогда выгоревший на солнце отлогий берег становился подводным миром: бывало, на глазах прозрачная волна наступала и накрывала землю, а бурьян, цветки, шмели, кузнечики и кротовины с их обитателями спешно переквалифицировались в водоросли, водяные лилии, актинии, анчоусы и подводные гроты с муренами. Вчера травяной сухостой, а сегодня русалочий лес не роптал на резкие перемены, – и так мудро казалось его всеприятие, готовность к новым правилам бытия – и рыбьи мальки с любопытством шныряли среди репейников, и всё ещё булькали, поднимаясь наверх, пузырьки от чьей-то благоустроенной норки...

Я забрёл в залитую пойму поглубже и забросил удочку с трепетом новизны – как бы в марсианский канал. Поплавок не колыхался, как я привык, от вечной лиманской зыби, но и не стоял мёртво – в его одиночных нырках читалось встречное, в мою сторону, любопытство. Быстро вытащил я «хорошего-марсианина» – но тут закапало сверху и начало расходиться. Погодя из-за спины донёсся шорох и медвежье топтание. «Ну что, Витёс?..» Дед звал меня ещё и так – не по-русски, не по-хохляцки, не по-румынски, не по-турецки – а по-своему. Всё у нас кончилось, не начавшись, – не вспомнили мы с ним ни о прогнозе погоды, ни о накидках – а мокнуть под непогодой было как по-людски, так и по-дедовски, не положено. Горестно брёл я за ним – и выбрели мы втроём к большому стогу сена, да ещё с вырытой в нём норой. Расположились, обсохли. Старики завели балачку; я дремал на мягком, чуть колком ложе, слушал не слушал и думал своё...

По возвращению со ссылки дед устроился на городском мельзаводе – и ценился там так, что дирекция каждый год предоставляла ему вне очереди комнатку возле моря, для внуков. С уговором, чтобы тот и после пенсии приходил по вызову чинить и налаживать машины для зашивки мешков с мукой. Вызовы телефонировала начальница смены – «Зыкова» была её зычная фамилия. Телефон был на нашей половине дома, а дед у нас никогда не бывал, разве что по этим звонкам. Не спеша подходил через двор к порогу, скидывал обувь – а моя мать, невестка ему, говорила: «Да что Вы, не нужно!» – пересекал комнату, и слышалось его низкое «У телефона...» Потом долго сопел – было слышно как Зыкова взывала, причитала, требовала, грозила, молила... Так кажется ничего не сказав в трубку, он кряхтел, топтался, бурчал – «Ну чёртова баба!..» – и направлялся обратно к порогу. Не глядя по сторонам, не интересуясь нашей обстановкой, ничем на этой стороне дома.

Таки да – один раз помню деда в нашей большой комнате – позвали его посмотреть на мою сестру. Та была ещё мала, но чему-чему, а танцевать её уже научили, под аккомпанемент мамы на пианино. Дед глядел на её выступление величественно и серьёзно. Потом поднялся со стула, подошёл и встроился в фигуры танца – там было что-то вроде три шага по кругу, потом подпрыгнуть, ещё шагнуть, поворот – и цикл по новой. С прыжками у него было не так чтобы очень – как если бы взялся за то погрузневший Кинг-Конг, помогая себе руками и переваливаясь с боку на бок. Но прошёл он вместе с малышкой круг или два – не замечая ничего вокруг, не сильно следя за ритмом, не улыбаясь, не нуждаясь ни в чьих улыбках – посидел ещё немного и потопал к себе.

На их с бабушкой половине дома был уголок с полками – по православной традиции для икон. От этих вещей Советская власть уже крепко людей отучила и настращала – только на самом верху виднелась маленькая картинка. Снявши и присмотревшись, на ней с изумлением можно было узнать католическую деву Марию, в монашеском одеянии и молитвенной позе среди россыпей роз. Да кто вникал? – для бабушки было там что-то своё, понятное, исполненное покорности – и знала она, что без такого в доме нельзя, если и не отведёт оно всех бед.

Рядом с полками висел на стене календарь – по странице на каждый день года. По вечерам дед отрывал от него листок, садился за стол, вздевал очки и разбирал напечатанное на обратной стороне. Обычно там были бытовые советы, пословицы, рецепты блюд, иногда стихи – но чаще про юбилеи всяких там Свердловых и Землячек.

Как-то зашёл я вечером на их половину: дед сидел за столом и сверкал очками на календарь. «Вот возьми – сказал он мне, – прочти...» И протянул листок – на нём было несколько строф. Даже не знаю, как бы я их воспринял впервые. Но вещь была знакомая.

«Да... – сказал я деду, – да, это... сильно!» Что я мог ещё сказать? Что это был позавчерашний день моих литературных впечатлений? Что если и были какие восторги, давно они улеглись – и с институтскими приятелями было о том обговорено – что, мол, Маршак переводит здорово, но всё же не столько великого автора, сколько самого себя. Много и чудно мог бы я поумничать по этому поводу. Но что толку, если не кто-нибудь, а мой дед сидел теперь предо мной с листком в медвежьей ладони и силился передать мне что-то такое... и от него уж никак не ожиданное. «Ты погляди... – он выговаривал слова с натугой, как если бы нагребал вилами кучу виноградной лозы, – какие тут слова... и как это всё...» Я вдруг увидел, что его черты мимовольно складываются в подобие лирической улыбки – это было так необычно, что даже немного жутко.

А всё же деду уже доводилось меня удивлять. Ещё дошкольником я видел его хохочущим! Как-то перед сном, забежав на их половину, я залез к нему в кровать, и пока мама не забрала обратно, успел прочитать ему наизусть... – это тоже были стихи. Я разглядел в нём достойного слушателя, не то, что прочие – опасливые, трусливые на этот счёт взрослые. Стишки-то были того... – из детсадовского подполья. Про «Цыплёнка жаренного...» – как его поймали, арестовали, велели документы предъявить... А он «...паспорт вынул, по морде двинул – и уцепился за трамвай. А тот как дёрнул! – а он как ...!» А потом ещё «На палубе матросы курили папиросы – Один не докурил, собаке подарил – Собака побежала, директору сказала – Директор удивился и в бочку провалился – А в бочке были раки – Похлопали по ...!» Дед изнемогал, лежа рядом со мной, от «фамильарных раков» – грохотал на весь дом и трясся всем пузом. Потом просил ещё декламировать, когда мы с ним оставались одни. Да и помоложе он тогда был. Да и было это вовсе не то, что этот, из календаря, такой прекрасный, но и мрачный такой, будто сквозь стон, любовный сонет.

...Я очнулся. Ехал в том же трясучем автобусе, – уже всходил не по-летнему мрачный рассвет и сулил непогожие дни и неудачи во всём. За окном пшеничное поле шумело и перекатывалось волнами – как лиман днём и ночью в пору жестокого Севера...

Месть

В один вполне прекрасный день вызывает меня директор нашего института. Прихожу: у него в кабинете его зам. по науке, заведующий производством, мой начальник отдела и ещё кто-то из немаловажных. Много дней утекло, с тех пор как директору так и не довелось погулять на моих именинах. А вот теперь... «Витя! – сказал он мне как много младшему, – я тебе не завидую... (пауза) Влезли мы в эту государственную программу – нужно теперь соответствовать. За тобой – комбайн. За пару дней набросаешь схемы – и ко мне. Через полгода чтобы опытный образец был в металле! Как сделаешь всё, испытаешь, доведёшь – тебе... (эффектная пауза) сто пятьдесят тысяч!» Присутствующие молчали, уткнувшись в свои бумаги, и ощутимо робели.

Неправда, что я не поверил этим словам. Но стократ заблуждение думать, что я от них задохнулся от счастья. Что такое для человека основная работа? Это уж кому как. «Ноги моей здесь не будет при таком окладе жалованья!..» – буйствует, отбиваясь чемоданами, инженер Талмудовский. Толпы таких же обойдённых, только попроще, слоняются весь рабочий день напролёт, ожидая пяти пополудни – и тогда ими будто выстреливают из ружья. Не потому, что невпроворот других дел и доходов – а токмо от обидчивой принципиальности. Знавал я одного «коллегу» по отделу: как устоялись новые порядки в 90-х годах после раздела социалистической собственности – и новые магазины для таких, как мы, сделались скорее музеями – тогда он принципиально стал меньше и хуже работать. «Что?.. За такие деньги и вкалывать по-советски?!..» Хотелось мне ему закинуть, да не в моих обычаях: «А кто же тебе, твою мать... мешает уехать в Штаты и устроиться в «Боинг»?! «Гут монинг! Жё маппель Жан! (то бишь Иван)» Принципиально – никто. Так нет, он будет ходить в свою родную контору и всем нудить, как стало теперь несправедливо. И надо что-то предпринимать – отлынивать от работы. Стыд и срам для советского инженера! Это ведь не у нас придумали «итальянскую забастовку», когда мастеровые в спецовках или клерки в белых воротничках сидят на своих рабочих местах и делают вид, что что-то там делают. Да только дело не движется – то самое, за кое пока что исправно им платят! Как бы и протест против угнетателей, и трясутся быть выкинуты под зад. Я хоть не угнетатель, но за такое не только бы вышвырнул, как щенков, но и закрыл бы для них все вакансии – кроме прополки помидоров вручную – да и то за плату лишь этой натурой.

Что до меня, так неудобно даже признаться в любви к неброской моей работе. Случаются в ней вершины, от коих спирает дыхание; бывают и с треском провалы. Но основной её пласт – рутина мелких и постепенных нововведений. Собиратель спичечных коробков приволочёт новый экземпляр и с наслаждением вертит его, суя то в один, то в другой классификационный таксон. И Гоголев Башмачкин выводит свою каллиграфию вместе и умиротворённо, и с душевным подъёмом. Очень я всё это понимаю. Помимо вершин и провалов, в будничных бдениях всегда прекрасна моя работа – когда сошёлся с нею на «ты». Поверите ли: сколь часто ловил я себя, сидя на выходных за своими проклятыми философскими исследованиями: «Ох, завтра наконец отдохну от всего этого... Займусь чем-то приятным, спокойным, понятным на худой конец – пойду на работу!»

***

Меня в институте знали как товарища замкнутого, неактивного, но когда стоит ясная задача, энергичного и производительного. Если дали интересную тему, могу работать и без помощников – всё сам – и расчёты, и конструкция, и рабочие чертежи. Про несбывшуюся мечту директора мне и близко не вспомнилось. А названная им сумма в тридцать раз превышала мой оклад жалования. «Ну, столько не столько, – думалось мне, – но что-то из этого мне всё же перепадёт? Или как?..» Да работал бы с душой и без посулов – до того неординарная, захватывающая была тема. Но с их учётом всё предо мной дрожало и расплывалось в радужно-хрустящей банкнотной дымке. К тому же незадолго до того я окончил первый мой философский трактат, отослал его для интернет-публикации – и в распорядке дней непривычно зияла прореха.

Как положено, начал со сбора информации – и погрузился в каталоги и восхищения. Помимо всякой кустарщины тут заявлял о себе весь цвет нашей отрасли: бразильские, австралийские, индийские серийные тростникоуборочные машины, американский индустриальный гигант «Джон Дир» и конечно же «Клаас» – «немецкое качество за ваши гроши!» На развороте мелованного буклета их творение, в фирменных светло-салатных тонах, красовалось в выставочном павильоне на блестящем, будто зеркальном постаменте. Играя бликами на своих десяти метрах длины и трёх высоты, оно виделось мне совсем в другом виде. Забрызганным грязью, ободранным, в потёках машинного масла и тростникового сока – но всепобеждающим! Я уже побывал к тому сроку на единственной в нашей маленькой стране опытной делянке того, что предстояло нам комбайнировать – сахарного сорго. Плантации этого злака по сравнению с самой урожайной кукурузой, как тропический лес против березнячка. А тростник, его близкий родич в Бразилии и на Кубе, ненамного превосходит размерами, только сильно кустистее. С давних времён для его уборки оптом заказывали и пересылали через океан диких людей из Африки – и даже без наклейки на них акцизных марок.

Я проводил контрольные замеры: окружность узловатого стебля у комля в среднем до 6 см; высота до метёлки от 4,5 до 6 м; широкая тяжёлая листва с вощённым слоем снаружи – а из свежего среза сочится и застывает липкая сладкая жидкость. Склонно к полеганию без ухода, – тогда не плантации – буреломы. Подрядившиеся на эту непыльную работу орудуют ножами-мачете по колено в болоте, выносят охапки снопов на плечах и грузят в прицепы: выжать сок как ни можно скорее, а не то разорительные потери. Теперь представим, как сквозь эту чащу идёт машина: срезает стебли, затягивает вовнутрь, сечёт их ножами, сортирует измельчённую массу по аэродинамическому сопротивлению компонентов, выдувая наружу мелочь и мусор, а кондиционные куски кидает метров за шесть в грузовик. Всё это было скрыто в блестящем монстре на постаменте – а двойные шнековые делители впереди по бокам смотрелись как сложенные надкрылья гигантского первобытного жука.

Пролистывая и любуясь, я примерно уже прозревал то, чему предстояло меня обогатить. С учётом наших местных «производственных невозможностей» и всякий специфики, типа высоких накладных расходов. Самоходный вариант отпадал, – только в паре с трактором, – с присущими этому способу неудобствами управления, рывками и завалами растений при поворотах. Проблема таилась и на самом верху этой замечательной культуры – в метёлках с семенами. Их нужно срезать отдельно от стеблей и не допустить попадания в сок. Посему впереди комбайна подвешен блок с ножевыми роторами и лопатками для швыряния – с отдельным гидроприводом и регулировкой захвата по высоте. Перед этой штуковиной померкла вся остальная начинка, – предчувствуя помрачение ума, я оставил её напоследок. Чем поднимать-опускать всю эту бандуру? На «Клаасе» многоколенный, благородных кровей гидроцилиндр решал все проблемы. Ну пусть и у нас такой будет! Порыскал по прайс-листам – и близко таких нет. Подал индивидуальный заказ – прислали ценник. Вызывает директор: «Дорого – забудь про это» «А как же тогда??..» «Ты конструктор или нет?!..»

Начал мудрить канаты с полиспастами, подъёмный механизм-параллелограмм. Вижу: тяжёлое выходит, грубое, «колхозное». А как хотелось такого же как в каталогах – блестящего, стройного, почти невесомого на вид! «Ладно, – думаю, – облегчу что можно, дам ажурный каркас подвески. А там видно будет – на то испытания»

Долго ли, коротко ли, изготовили наконец мой опус, под вечное в таких случаях погонялово: «А ну скорее вы там все!.. Упирод!.. Давай-давай-дав-в-вай!..» Отбуксировали из цеха во двор, покрутили на месте – вроде всё крутится, подшипники не греются – послезавтра в поле. Был у нас один слесарь-сборщик, вредный такой горлопан – мордатый, с косынкой на голове. Поглядел он, как вращаются эти роторы вверху на подвеске – и вдруг заулыбался, заооборачивался на остальных. «Гляньте, гляньте, чего удумали! А ну заведи ещё раз!.. Ты погляди как оно всё дрожит, как телепается (раскачивается)! А если в резонанс войдёт?! А про это ты подумал?!»

А про это я и не думал – не находил достаточных оснований. Да и времени на то не оставалось. Да и любимая нашим братом-конструктором отговорка: «Испытания всё покажут!» Но тут что-то липкое подкатилось изнутри. «Неужто «хомут»? («ошибка» на нашем сленге) Да нет, какой там резонанс... Быть того не могёт. Ну прикинем: у гидромоторов ножей полторы тысячи оборотов в минуту... собственная частота колебаний всей этой бандуры, да при амортизации канатов... на глаз, по аналогии со всем бывшим... ну положим пятьдесят герц, да плюс-минус десять. Допустимый коэффициент динамичности... – сколько там, вроде четыре? – а у нас еле два. Зато разгон до номинала быстрый, за пару секунд – роторы-то облегчённые донельзя! И мы там где нужно – в безопасной зарезонансной зоне. Да ерунду несёт этот умник в косынке! Чушь собачачья...»

Но липкое внутри расползалось и холодило. Среди кадровых сборщиков тяжёлой техники дураков мало – естественный отбор тому препятствует. Другое дело, что несут иногда по бахвальству чёрти-что – но больше из-за неумения высказать чувствуемое. Вот и этот – что он хотел сказать? Резонанс? – нет, не в нём дело. Просто вплёл умное слово, нашёл чем поддеть меня и выставить себя. Но явно что-то он видит – на что у меня давно замылился глаз. Не знает как выразить, но убедился, что моя здесь промашка. И не столько он горлопанит по-дурному, сколько даёт мне знак... старается дать.

Всё это думалось вечером, дома, задним зорким умом. Липкое внутри перешло с низа наверх – голова налилась тупым нытьём. Оставался завтрашний день – чтобы что можно, буде возможно, исправить или хотя бы поднять тревогу. Но что? Канаты... гибкая подвеска... Жёсткую не хотел – уродское, «колхозное». Хотел чтобы как парусный клипер...

«После завтрака адмирал Коллингвуд вызвал к себе дежурного мичмана. «Всем фрегатам на рейде сменить брам-стеньги на мачтах! О затраченном времени и количестве несчастных случаев доложить мне лично!»»

Мигрень нарастала вместе с темнотой за окном и зловещим внутренним светом. Каркас подвески... Параллелограмм – нормально. Но мала база несущего шарнира. Да, это оно... «Хомут» как он есть. Как едем вперёд – ничего. Как поворот – инерционный занос всей висящей тяжести вбок. Раскачка с каждым заездом в междурядье (её-то и представил себе тот мордатый, а не этот дурацкий резонанс). Нагружение шарнирной оси знакопеременное – самое противное. Появляется и растёт в ней усталостная трещина. Разрыв – и вся эта прелесть валится вниз – и конечно зацепит кабину трактора сбоку. Мой-то не самоходный, как «Клаас»! О наша бедность и скудость!.. И эти шапкозакидательские государственные программы... Но о чём же я думал, когда лепил это всё? О лимане, верно – рыбалке, куширных полях...

Я выпил две таблетки цитрамона, выключил свет и простёрся. В голове гудело, спадая и нарастая рывком, будто резонируя. Отвлечься немыслимо; смотреть в темноту страшно; а перед закрытыми глазами спешили играть спектакль. Какие-то изогнутые железяки вздорили, спорили между собой – я изнывал от их нудных и пошлых реплик – мимо катились трактора с огромными меланхоличными колёсами и вторили им – я убегал от них всех, спасался – и вдруг обнаружил себя на самой верхушке подъёмного крана. Держался за поручень монтажной площадки – но где она? – её не было – предо мной только сочленения труб каркаса и бугристые валики швов виднелись нереально отчётливо, в застывших капельках сварочных брызг. Я поражался, как это всё умно и добротно придумано – и вдруг доходило, что совсем не о том надобно думать. Догадка мерцала, близилась, накалялась... – я оглянулся назад. Так и есть – этот кран высотой километров десять: вокруг пустое с синеватым отливом пространство нависло словно над раскинувшейся крупномасштабной картой, а под ногами прутки вертикальной лесенки уходят, сужаясь и пропадая, в пронизанный редкими облаками низ. И нет уже сил ни нащупать ногой пруток пониже, ни приникнуть к металлу и слиться с ним заодно. За спиной какой-то тяжёлый рюкзак... – нет, не выдержать – нужно разжать руки...

................................

Наутро дрожащей мышкой вырисовывал усиленную раму подвески, ездил на завод, убеждал тамошнее начальство, сносил ироничные взоры...

...Комбайн шёл за трактором на второй повышенной скорости, легко захватывая два ряда высоченных стеблей... – ну кто же в это поверит?! А это всё-таки было, хотя и годом позже. Много чего было за этот год созидательного и переживательного. По неделям испытания, потом доработки и переделки в цеху – и вновь на поле, и снова бесславно назад – и «Да чего же ей, заразе, ещё нужно?!..» – и всякий раз в начале заезда трубный вой, уходящий в пронзительный писк – так разгонялся, набирая обороты, вентилятор главной очистки, будто сигнал усталого горна, – и тут же встаём – «опять теребилку заклинило!» – и ползай под днищем на липкой от сока стерне, выковыривай забившееся дерьмо отвёрткой и пальцами – и внезапный душ горячего масла от прорвавшего шланга... Но в некий прекрасный день он пошёл будто сам по себе – без остановок и забиваний. Я висел на выступе рамы над колесом, держался за что-то левой рукой, а другой отводил стебли соседнего ряда, сплошь в тяжёлой листве, пытаясь внизу разглядеть, как они, подкошенные ножами, рывками увлекаются вовнутрь роторной жатки. Вокруг носились пахучей метелью ошмётки выдутого вороха, а позади летали и истошно пищали стрижи, пронзая рои вспугнутых насекомых. Он шёл будто на всех парусах, только изредка кренился на стороны, подминая колёсами пологие курганчики, – это полевые мыши, ошалев от изобилия семян, день и ночь трудились, собирая их в кучи и укрывали сверху землёй – старательно, совсем как разумные люди.

Да, много чего тогда было, и скромные премии мне тоже, конечно, перепадали. Вот чего не было, так это обещанных ста пятидесяти тысяч. Ну подумайте: кто же их от себя-то оторвёт? Какое-то время держал ухо по ветру – потом догадался, что и от меня чего-то ждут, предвкушая потеху. Тогда быстро остыл и выбросил из головы. Такие вот мудрые и незлобливые шутки случаются среди людей – так давайте же смеяться вместе с ними!

(продолжение следует)