Поэзия

 

 

Много гранита – очень много; отполированный, он траурно блестит на февральском солнце – ибо зима держится на волоске.

Красная, высокая, старая церковь, и служба в ней кончается, и динамики из всех её углов доносят заунывный бубнёж.

Кладбище за церковью – уходящее в низину, точно кольцом охватывающее пространство; и очень много гранитных плит – больших, поменьше…

Пихтовая аллея, и ушедшие глядят на тебя, покуда проходящего жизнью.

Ты вглядываешься в их лица, мечтая раствориться в ощущении всеобщности, и тщась прикоснуться к великому делу патрофикации, о котором писал старый русский мудрец Фёдоров, и которое начато… быть может, хотелось бы думать… начато тайным вектором устремлённости ряда душ…

Ты вглядываешься в лица ушедших, и точно вслушиваешься в их жизни, в их быт, в заботы их, суммы переживаний, гирлянды радостей.

Вот сын, очевидно погибший в 33, а рядом отец – с тяжёлым скорбным лицом, переживший его на год.

Искусственные цветы.

Зернистый снег февраля играет тонкими высверками, и зыбкие – рубиновые и изумрудные – лучики нежно вибрируют в прозрачном воздухе.

То, что причины жизни лежат вне системы, названной жизнью, особенно очевидно на кладбище.

Вниз, потом вверх.

Могилы теснятся.

Много умерших молодых – в последние годы явь не способствует выживанию.

Кресты, гранитные книги, ангелы…

Интересно – закончилась ли служба в церкви?

Интересно, удалось ли тебе хоть частью души прикоснуться ко глыбе всеобщности? Ощутить растворение в человечестве, в единстве его – ибо, как означено на могиле художника – Живые закрывают глаза мёртвым, чтобы мёртвые открывали живым.