Проза

 

Роман

 Редакция вторая переработанная и дополненная.

 

 

 

Глава 15

В странное время мы живём.

Раньше человек рождался, жил и умирал в одном месте, создавал одну семью, работал на одной работе, и все дни его жизни были наполнены великим смыслом. Он просыпался утром с предвкушением простых, но очень важных дел, которые ему необходимо переделать за день, и отходил вечером ко сну с чувством выполненного долга и планами на завтрашний день.

Сегодня человек меняет за жизнь множество мест обитания, семей, работ, но так и не может понять, для чего он живёт на земле? Просыпаясь утром, он с тоской думает о предстоящем дне, а вечером смотрит сериал до полного отупения или скачет до полого отупения в ночном клубе, чтобы потом не на долго забыться тревожным сном под антидепрессантами.

Весь полёт над океаном Ната размышляла над превратностями своей жизни. Как же так случилось, что жизнь, обещавшая в своём начале столько любви и счастья, обернулась вынужденным прозябанием под одной крышей с нелюбимым человеком? Где она ошиблась? Что сделала не так? Или это только так говорят, что человек – хозяин своей судьбы, а на самом деле нами играют слепые непознанные силы?

Думала она и о том, как рассказать сыну шокирующую новость о разрыве с его отцом. Ей вспоминались милые смешные события из Женькиного детства, связанные с Павлом. Ей припомнилось, например, как они встречали Павла на вокзале, когда он возвращался из какой-то командировки. Маленький Женя заказал отцу привезти ему большую игрушечную обезьяну и теперь приплясывал на месте, сгорая от нетерпения. Вагон остановился, проводница открыла дверь, и первой фигурой, которую увидела Ната за спиной проводницы, была огромная плюшевая обезьяна, из-за которой выглядывало счастливое лицо Павла. Неизвестно, кто больше радовался тогда – Женька или Павел.

Или вот припомнился ей снежный зимний день. Женька выбежал во двор в своём снеговом комбинезоне и, как щенок, купается в снегу, визжа от восторга, а они с Павлом стоят на кухне и смотрят на него в окно – и оба такие счастливые!

Подобные воспоминания лишали Нату воли и решимости. Где-то в самой глубине её существа шевелилось какое-то архаическое, давно забытое и вытесненное массовой культурой чувство. Может быть, это то, что раньше называли совестью? Или стыдом? Или чувством долга? Современная цивилизация отучила нас считаться с этими чувствами. Человек сегодня имеет право на всё: на смену партнёра, родины, пола. Понятие супружеской верности потеряло всякий смысл. Измены другому человеку не существует – учат современные властители дум, – существует только измена самому себе. Не изменяй себе – вот главный категорический императив современности. Люди бездумно следуют за своими гуру в потёртых джинсах или в пиджаках от Версаче, и те уводят их в мир иллюзорного маскарада, где все участники носят одну и ту же маску – маску смерти.

Коммунисты пытались изменить человека. Они верили в то, что люди могут стать лучше, добрее, чище, бескорыстнее, чем были тысячи поколений до этого. Либералы объявили это несусветной глупостью и постановили, что природа человека неизменна. Но по факту оказалось, что за тридцать лет правления либералов человек изменился в гораздо большей степени, чем за семьдесят лет правления коммунистов, только изменился в худшую сторону.

В зоне прилёта Ната сразу увидела в толпе встречающих своего Женю. Прошло всего полгода с их последней встречи, но Нате показалось, что минули века. Сын возмужал, посерьёзнел, стал не то чтобы чужим, но каким-то отдельным от неё. Раньше, даже когда он месяцами не появлялся у них дома, Ната воспринимала сына как своё продолжение, как свою часть, орган, который невозможно отрезать, не причинив мучительной боли всему организму. И вот теперь она с грустью констатировала, что операция всё-таки состоялась. Только успешно ли?

Они обнялись и расцеловались. Женя взял сумку и чемодан и повёл Нату на парковку. С плохо скрываемой гордостью он подвёл мать к новенькой «Тойоте Камри» и нажал пульт дистанционного открывания дверей.

Путь от аэропорта до городка, где молодые сняли апартаменты, занял около двух часов. Ната смотрела на уютные одноэтажные домики в окружении сосновых и берёзовых рощ, бегущие по сторонам дороги, и поражалась тому, насколько открывающиеся виды напоминают Россию. Россия, только более чистая, ухоженная, сытая, с латинскими надписями вместо кириллицы на заправках и дорожных указателях.

Десять дней, которые Ната провела в доме детей, промчались с удивительной быстротой. Она прилетела в среду, а улетала в пятницу на следующей неделе, поэтому у них был всего один полноценный викенд, когда они побродили по Торонто, сходили в королевский музей Онтарио, посидели в индийском ресторане на улице Дюпона, остальное время дети работали, и всё общение приходилось на вечера. Ната всё искала и не могла найти удобный случай для разговора с сыном. Юля приходила с работы раньше мужа и всегда находилась где-то неподалёку, а при ней Ната не хотела начинать разговор. Дни стремительно утекали, а момент для разговора так и не подворачивался.

Дня за два до отлёта Ната, наконец, воспользовалась случаем, когда Юля вышла из комнаты, и шепнула сыну:

– Женя, мне очень нужно с тобой поговорить, но только тет-а-тет. Ты можешь прогуляться со мной часок без Юли?

Женя несколько удивился такой просьбе матери, но не стал возражать.

Был пасмурный канадский вечер с небольшим морозцем и лёгким снежком, кружащимся в свете фонарей. Они шли по тротуару, проложенному мимо однотипных апартаментов, обсаженных хвойниками и какими-то кустарниками, вид которых невозможно было определить без цветов и листьев. Ната готовилась к разговору всю неделю, к тому же откладывать его было уже некуда, и она начала довольно решительно:

– Женя, как бы ты отнёсся к тому, если бы мы с папой вдруг разошлись?

Сын долго не отвечал. Ему сразу стало понятно, что разговор не абстрактный, и между родителями что-то происходит. Он давно заметил отчуждение, возникшее между отцом и матерью, но объяснял это для себя тем, что родители стареют, и в их возрасте странно слишком бурно выражать свои чувства, но, видимо, причина была в другом.

– Папа тебе изменил? – спросил он, наконец.

– Нет.

– Тогда ты ему?

_ Да нет же, – рассердилась Ната, – причём тут изменил – не изменил! Разве в этом дело?

– А в чём тогда?

– Могут люди понять, что они не подходят друг другу?

– После двадцати восьми лет совместной жизни? Мама, говори начистоту: у тебя кто-то есть?

Прямой вопрос сына сбил Нату с продуманного плана беседы. Она вдруг ясно поняла, что Женя давно уже не ребёнок, а взрослый самостоятельный мужчина, который знает о жизни не меньше, чем она, а, может быть, и больше, если учесть, как быстро сегодня всё меняется.

– Да, ты прав – я полюбила другого человека.

– Кто он?

– Мой генеральный директор.

– Он женат?

– Нет, уже много лет, как разведён.

– И давно это у тебя с ним?

– Не поверишь, всего три месяца.

– И ты считаешь, ради этого стоит разрушать тридцатилетний брак?

Это был больной вопрос, которого Ната ждала от сына и больше всего боялась, потому что сама не знала на него ответа. С точки зрения здравого смысла, размен был совершенно неэквивалентен. Как можно разрушить тридцатилетнюю связь ради человека, с которым встречаешься три месяца? Но дело в том, что Ната ничего не разрушала – всё было разрушено уже давным-давно. Одни руины. Но как объяснить это сыну? И возможно ли это объяснить?

– Ты думаешь я поступаю легкомысленно? – спросила она.

Сын ничего не ответил. Несколько минут они шли молча, их шаги гулко раздавались в тишине жилого комплекса. Светились окна в домах, падал, всё усиливаясь, мелкий февральский снежок.

– Я уверена в этом человеке, – наконец сказала Ната, – так, как никогда не была уверена в твоём отце. Три месяца мы вместе, но до этого мы семь лет работали плечом к плечу, и у меня было время рассмотреть, чего стоит этот человек и как он ко мне относится.

– А как же отец? Он ведь тоже уже не мальчик. Как ему начать новую жизнь без тебя?

Ната с минуту помолчала. Нужно ли знать сыну о страшной тайне их семьи? Наконец, она решилась:

– У него есть другая женщина, – тихо сказала она.

– Во как! – присвистнул сын, – ну вы там без меня совсем в разнос пошли! И кто же она?

– А об это тебе лучше спросить у него.

– И что ты от меня хочешь? Моего сыновнего благословения? Если всё, что ты сказала – правда, а я надеюсь, что это так и есть, считай, что ты его получила. Не забудь только привезти мне своего жениха познакомиться.

Сладко-горький комок подступили к горлу Наты. Она повернула сына к себе, обняла и крепко прижалась к нему, как в детстве, только теперь не его голова была на уровне её груди, а её на уровне его – таким он стал большим, её Женька.

 

За восемь лет жизни в Москве Павел много раз успел пожалеть о том, что тогда, давно, не смог найти в себе сил признаться во всём жене.

Конечно, трудности переезда и врастания в новую почву на время сплотили их с Натой, но как только жизнь вошла в свою обычную колею, чувство неудовлетворённости вновь вернулось. Взрослый сын энергично обрывал нити зависимости от семьи, в чём Павел его внутренне поддерживал, понимая, как это важно для развития самостоятельной личности. Ната же его позицию категорически не принимала, считала её равнодушием и безразличием к ребёнку. В результате они постоянно ссорились, но не той яркой и эмоциональной ссорой, после которой обязательно наступает не менее яркое и эмоциональное примирение, а глухой и тяжёлой, прикрываемой вежливыми улыбками и показным спокойствием, но которая никуда не уходит, превращая жизнь в страдание.

Чем холодней и неуютней становилось в их доме, тем чаще Павел думал о Римме. Со времён изгнания из рая мы обречены вечно обретать и терять свой рай, который для каждого человека – особенный. Для Павла таким утраченным раем стали его отношения с Риммой. Он не мог спокойно слышать песню Аллегровой «Незаконченный роман» – при первых же звуках вступления у него перехватывало дыхание, и он сразу переключал приёмник на другую волну или щёлкал пультом телевизора.

Наше время неимоверно упростило и усложнило взаимоотношения между людьми. Никогда прежде контакт не был так прост с технической точки зрения, однако техническая доступность не только не облегчила взаимоотношения людей, но, пожалуй, сделала их гораздо более проблематичными, чем до эры смартфонов и мобильного интернета. Всё-таки технический посредник между двумя живыми людьми – это всегда чёрный ящик, в котором чёрт его знает, что происходит. Мы не можем быть уверенными, человек ли с нами общается или вообще робот? Человек всё больше вытесняется из этого мира. Сейчас, когда вы заходите на сайт, от вас требуют доказать, что вы не робот, а скоро, наверное, будут требовать доказательства, что вы – не человек.

Номер Риммы был у Павла в списке контактов так же, как и его номер в её списке, но они целый год не могли найти в себе сил и решимости нажать единственную кнопку, чтобы пошёл долгожданный вызов, они только обменялись формальными поздравительными эсэмэсками на дни рождения.

Звонок от Риммы раздался, когда Павел его меньше всего ожидал.

Рабочий день был в разгаре, шло обсуждение новых проектов для серии о белой эмиграции, и тут в кармане завибрировал мобильник. Павел взглянул на экран, и сердце сначала подступило к горлу, а потом рухнуло в какую-то бездонную пропасть внутри, хотя где бы там поместиться бездонной пропасти?

Он извинился и вышел в коридор, стараясь не перейти на бег.

Затворив за собой дверь, тут же нажал кнопку ответа.

– Привет! Я очень рад, что ты позвонила! – заговорил приглушённым голосом, чтобы не привлекать внимания сотрудников издательства, бегущих по коридорам по своим рабочим делам. Одновременно он перемещался в сторону закоулка недалеко от лифта, к высокому узкому окну с видом на заставленный машинами двор, где обычно не было посторонних ушей.

– Привет! Был бы рад, давно сам бы позвонил, – ответила Римма, – а впрочем, я не ссориться звоню. Я сейчас в Москве. Завтра уезжаю. Если есть желание, можем встретиться.

– Ещё бы у меня не было желания! – обрадовался Павел, – я прямо сейчас отпрашиваюсь с работы и бегу к тебе!

Они встретились на Киевской площади. Стоял холодный, дождливый август 2003 года. Они не виделись уже много месяцев, к тому же были в размолвке, но, встретившись вновь после долгой разлуки, они начали разговор так же просто и непринуждённо, как будто только вчера закончили его. Они прогулялись по набережной, по мосту Богдана Хмельницкого перешли Москву-реку туда и обратно, похохмили по поводу железных прутьев, изображавших Зевса и Европу на скульптурной группе фонтана – и пошли в гостиницу, где остановилась Римма.

Трудно описать тот восторг, который испытывают влюблённые от близости после долгой разлуки. У обоих было такое чувство, будто они вернулись к себе домой. Казалось, их тела ничуть не постарели, хотя им было уже за сорок, и первые восторги от интимной близости остались далеко позади. Тела вновь вспоминали ложбинки и выемки друг друга, каждую родинку, каждый волосок, память восстанавливала запахи и звуки, глаза не могли  насмотреться в глаза, пальцы не хотели расцепляться, время проникновения друг в друга хотелось длить и длить вечно.

Тогда они придумали создать блоги в Живом Журнале и открыть их только друг для друга. Так начался их интернет-роман.

В своих блогах они каждый вечер рассказывали о своей жизни, писали о том, что с ними происходит, что происходит с их детьми, делились своими мыслями и воспоминаниями, прочитанными книгами и интересными сайтами, обменивались фотографиями и видеороликами. Комментирование постов превратилось в активную переписку. Благодаря блогам они узнавали о жизни друг друга, как будто находились рядом.

После длительного перерыва Павел снова начал писать песни. Эти песни он записывал на камеру или диктофон и выкладывал в своём блоге в виде аудио- или видеофайлов, а Римма делала дружеские, но вполне беспристрастные разборы.

Случались и очные встречи, когда Римма приезжала в Москву по делам, связанным с её докторской диссертацией, и заодно проведать Ксюшу, которая училась на журфаке МГУ. Обычно встречи случались два-три раза в год и длились всего лишь несколько дней, но этих дней вполне хватало, чтобы зарядиться жизненной энергией до следующей встречи.

Они привыкли к жизни на расстоянии, она даже больше устраивала их, чем их очный роман в Средневолжске, поскольку Москва более анонимна, и здесь трудно, почти нереально, встретить знакомых, гуляя в парке или сидя в кафе, а кроме того краткость и редкость встреч парадоксальным образом уменьшали чувство вины перед супругами, как это бывает у маленьких детей, которые находят оправдание своей шалости в том, что целую неделю до этого вели себя примерно.

Когда в феврале 2010-го Ната на десять дней улетела в Канаду, у Риммы как раз были студенческие каникулы, и она смогла выбраться на недельку в Москву. Ксюша к этому времени уже закончила журфак и теперь работала на телевидении Средневолжска. В прошлом году Римма, наконец, защитила докторскую, и официальным поводом для её поездки было получение диплома в ВАКе. Павел тоже взял несколько дней отпуска – и впервые за долгое время у них образовалась неделя, когда им никто не мешал, и они могли безраздельно принадлежать друг другу.

Это была восхитительная, незабываемая неделя. Они ежедневно встречались в фойе гостиницы в районе двенадцати, пили кофе в гостиничном кафе и шли гулять по Москве.

Февраль в этом году был на редкость ровный и зимний. Стояли небольшие морозцы, с серого холодного неба то и дело сыпал то мягкий и пушистый, то мелкий и колючий снег, тротуары превратились в узкие тропинки, по сторонам которых возвышались сугробы, кое-где достигавшие человеческого роста.

Павел и Римма ходили по Москве, взявшись за руки, как будто вернулись лет на тридцать назад во времена своей первой юности. За эту неделю они побывали и в Третьяковке, и в Пушкинском, и на Крымском валу, попали в театр имени Моссовета и в МХТ имени Чехова, посетили с десяток разных кафе и ресторанов, которых развелось в нулевые годы невиданное количество, и каждый день они заканчивали в номере Риммы в «Рэдиссон Славянская», откуда открывался замечательный вид на Киевскую площадь, ставшую отправной точкой нового витка их романа  шесть с половиной лет назад.

Уходил Павел во втором часу ночи, чтобы снова прийти в фойе отеля на следующий день. И так целую неделю.

Наблюдая за своей любимой, Павел отметил для себя, что она стала как-то очень быстро уставать, время от времени нездоровая бледность покрывала её лицо. Он обратил внимание, что она пьёт какие-то таблетки перед едой.

– Ты болеешь? – заботливо спросил он её.

– Так, ерунда, – ответила она, – не обращай внимания.

Счастливая неделя длилась бесконечно долго и в то же время пролетела стремительно. Не успели оглянуться – и нет её.

«Но всё когда-нибудь кончается…» – крутилась в голове Павла назойливая строчка из песни Аллегровой, когда он провожал Римму до Казанского вокзала. На перрон он не пошёл, поскольку в их фирменном поезде всегда попадалось много знакомых. Они простились в метро в центре зала, и он поехал по кольцевой линии в сторону дома. Завтра из Канады прилетала Ната.

 

Глава 16

Всю ночь Павел не мог сомкнуть глаз.

Он лежал на узкой кровати в маленькой комнатке, первоначально задумывавшейся как комната Жени, но по факту ставшей его рабочим кабинетом, и смотрел в потолок. То и дело под окном проезжали автомобили, и свет их фар, впечатанный в раму окна, проскальзывал по потолку то в одну, то в другую сторону.

Павел думал о времени. В детстве оно ползёт улиткой. Просыпаешься утром. Видишь кружевную тень дерева на ковре. Листья едва колышутся от лёгкого майского ветерка. Их очертания сливаются с узором ковра. Долго разглядываешь их. Вдруг они исчезают – это набежала маленькая тучка. Остаётся только геометрический узор ковра, изученный до мельчайшей линии и завитка. Привычно скользишь взглядом по лабиринту узора, и тут снова включается подсветка – это солнце выглянуло из-за тучки, и опять поверх узора проступают очертания листвы: она живёт, колышется. Протягиваешь правую руку – потрогать трепещущий листок, но он с ковра перескакивает на твою кисть, накрываешь его сверху ладонью левой руки – он и тут выскальзывает и снова оказывается сверху – на твоей коже. Пока так играешь с тенью листьев проходит несколько веков, а точнее вообще ничего не проходит – время просто застывает на месте и никуда не движется.

Входит мама, садится на кровать, ерошит волосы на макушке, прижимается к тебе своим мягким тёплым телом, говорит бодро и весело:

– Подъём! Кончай ночевать!

Ты улыбаешься в ковёр и не спешишь поворачиваться, чтобы не выдать, что ты уже не спишь. Но мама продолжает ерошить волосы и тормошить, и ты в конце концов разворачиваешься, делая притворно недовольное лицо и видишь маму – молодую и вечную, ты знаешь её уже миллион лет – и за это время она совсем не изменилась. Ты изменился – это да, а вот она всё такая же красивая, весёлая и молодая.

И комната всё такая же: письменный стол с настольной лампой, стул у стола, книжный шкаф, коробка для игрушек в углу, коврик на полу. В ней тоже ничего не меняется веками, конечно, время от времени появляются новые книжки и новые игрушки, а старые куда-то исчезают, но эта ротация происходит так плавно и незаметно, что почти не отражается на облике комнаты.

Ты умываешься, чистишь зубы, завтракаешь, надеваешь школьный костюм, взваливаешь на плечи ранец – и идёшь в школу.

Двор знаком тебе каждым своим уголком, каждой трещинкой на асфальте. Идёшь в сторону школы и думаешь: «Кончается четвёртый класс, а впереди ещё пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый! Как это долго! Неужели я когда-нибудь стану таким же огромным, сильным и уверенным в себе, как эти десятиклассники? Скорее бы! Как медленно тянется время!»

Разрывы в плавно текущем, почти стоящем времени замечаешь только вернувшись домой из летнего лагеря: квартирка вдруг начинает казаться тебе тесной, потолки низкими, мама – уменьшившейся в размерах, но этот оптический эффект продолжается буквально один день, а проснувшись на следующее утро, снова погр