Проза

Повесть

(Продолжение)

3

За три с половиной года Жигулёв ни разу не перекумаривался до конца. Срывался. Как правило, на седьмой или восьмой день мытарств, когда начинало грезиться, что болезнь отступила. Болел всегда тяжело — впрочем, как все с накрученной дозой. Жигулёв отличался тем, что мог во время «лечения» пить. Много пил. В больших дозах. В основном, зубровку. Привык в кузнице. Брал ящик зубровки и уходил в запой. Потом через неделю пробуждался и бежал на «пятак».

Родители махнули рукой — устали увещевать взрослого человека. А Жигулёв и не скрывал своего нежелания менять образ жизни. Прибился к кузнице сразу после отчисления из университета. Приработался. Заказов было много, деньги не переводились. Взял в привычку раз в месяц отправляться пешком или на машине с отцом в цыганский посёлок, где затаривался «соломой». Передавал её на хранение отцу. Тот выделял каждый день по четверть стаканчика. Так и жили: Жигулёв выдыхался физически на работе, гнул железо, варил решётки, сворачивал хомуты, а после работы заваривал «чай» и успокаивался. Встречался иногда с Натальей. И срывался время от времени на «живую помощь» сразу в кровь. Проходил мимо церкви, рядом с которой располагался «пятак», покаянно смотрел на купола, вздыхал про себя иногда искренне, иногда лживо — дескать, прости, Господи, нет больше сил, — и высматривал Валеру или другого торговца. Так продолжалось до тех пор, пока Жигулёва не приняли на выходе из посёлка оперативники из транспортного отдела. Среди них был знакомый по университету Олег Орлов. Но выйти под подписку о невыезде до суда помогла ВИЧ инфекция. Иначе упекли бы Жигулёва в следственный изолятор, а потом с накрученным сроком в колонию.

На даче он был вместе с Максимом под присмотром Веры Николаевны, младшей сестры отца. Она была противоположностью тёти Нади — суетливая, весёлая, неряшливая, энергичная и наполненная жизненными соками кокетливой симпатичной женщины. Она была самой младшей в семье Жигулёвых, а потому избалованной и раскрепощённой. Отец как-то рассказывал, что в молодости тётя Вера связалась с автозаводскими бандитами, и её пришлось вытаскивать из плохой компании, иначе могла бы сесть в тюрьму.

Алкоголя не было. Таблеток тоже. Пришлось болеть на живую.

Хотелось спать, но не спалось. Тянуло на сладкое, но от любой еды выворачивало наизнанку. Иногда удавалось задремать, но тут же выскакивал из сна, лишь не оставаться в ужасных кошмарах. Снова — бег. Теперь от ломки к выздоровлению. Останавливаться нельзя. Потому что часть пути пройдена. Хорошо, что есть страх быть пойманным. Иначе сорвался бы и убежал в другую сторону.

Так продолжалось несколько дней, а потом произошло чудо: Жигулёву стало немного легче.

Однажды он проснулся под утро от сильного колокольного звона, взглянул на часы и был удивлён. Половина пятого. Откуда мог взяться в глуши, в лесу, в дачном посёлке церковный колокол, причём, судя по звукам, весьма увесистый? Жигулёв закрыл уши руками, но колокольный звон не утихал, а напротив, становился мощнее и размашистей. Колокол пугал. Тогда Жигулёв решил, что это слуховая галлюцинация. Он разбудил Максима и попросил у двоюродного брата радиоприёмник. Затем порыскал по коротким волнам, нашёл какой-то рок или джаз и включил звук на полную громкость. Колокол продолжал гудеть в голове. Жигулёва это пугало и радовало одновременно. Если звон колокола это всего лишь слуховая галлюцинация, тогда её можно легко объяснить с помощью биологических законов. А если нет, тогда физика была проявлением духа. И тоже всё вполне объяснимо.

Андрей как-то читал, что мелодия в полной тишине может возникнуть не извне человека, а как бы изнутри него самого, то есть, из мозга, который «заполняет» тишину «личной музыкой», порождением подсознания. Что называется, Жигулёв породил колокольный звон сам из себя. А мог бы породить «металл» или джаз. Но создал колокол. Всё это было очень странно и интересно. Главное — другое. Болезнь, наконец, отступала. Вскоре отступил и колокол в голове. И на душе стало спокойнее. Не хотелось больше куда-то и от кого-то бежать. Мечталось поскорее наладить жизнь на новом месте и найти работу. А для этого нужен был остро заточенный карандаш и пару часов скрупулёзной работы с паспортом. На страничке с выпиской и пропиской. Жигулёвский талант к рисованию оказался в его обстоятельствах жизненной необходимостью. Он и не думал о том, что совокупно прибавляет себе статью за статьёй. Была какая-то странная уверенность в том, что раз он бежит от «неправедного суда», значит, все небесные силы станут на его сторону.

«Ещё три дня, и воскресну», решил Жигулёв, мысленно находя опору в параллельной невидимости. «Спасибо, Боже, за то, что пронёс чашу сию мимо меня».

Детская вера в доброго Боженьку, который защищает всех, кто к нему отчаянно обратится. Что-то из далёкого детства, когда мальчик приходил из школы, запирался в туалете, вырывал лист из дневника с выговором за плохое поведение, смывал в унитазе и просил-просил-просил. Молил отчаянно о помощи. Представлял бородатого добродушного старичка в красном кафтане, похожего на Деда Мороза, сидящего на сахарном облаке — старичок улыбался, поглаживал бороду и соглашался помочь Андрею. И — о, чудо! — строгий отец листал дневник и был на время ослеплён вымоленным волшебством. Видел хорошие оценки по школьным предметам и не замечал вырванного листа.

Похожую лазейку оставил себе взрослый Андрей в своём беге. Если он искренне взмолится старичку в красном кафтане, то никто не заметит рисованной печати в паспорте. Да и кто будет приглядываться? Если на его стороне все силы небесного воинства. Молитва — это плащ-невидимка. Молитва — это броня. По вере вашей воздастся вам – это о нём, о бегущем от суда Жигулёве. Он ощущал помощь свыше так же отчётливо, как бронежилет на теле.

Змей жалит тебя в пяту, а ты бьёшь его в голову.

Однажды он поделился своими мыслями с двоюродным братом, который приходил в себя после месячного запоя в соседней комнате на даче. Максим вяло на него посмотрел, видимо, ему было знакомо нечто похожее. Потом прислушался, нет ли рядом матери, ответил:

— Не переживай. Это не «белочка». Во время «белки» колокола не звонят, они приходят на своих ножках прямо на дачу. Как кенгуру — прыг-скок! — Максим беззвучно рассмеялся. — Ох, сейчас бы пивка. Тебе карандаши нужны?

— И паспорт твой на время. Как образец.

На седьмые сутки появился аппетит, стал потихоньку налаживаться сон. Но на смену физической ломке пришла ломка моральная — психологический вакуум, который необходимо было чем-то заполнить.

Прописка была готова.

Жигулёв чувствовал потребность в работе, желательно тупой и однообразной, физически тяжёлой, которая не оставляла бы времени на раздумья и рефлексию, потому как без дела мысли несло лишь в одном направлении: они бежали впереди страха, впереди всех запретов, бежали, бежали, бежали. Нужен был тормоз в виде усталости. Как в кузнице, когда любая вечерняя морока изгонялась не постом и молитвой, а потом и болью в мышцах. Каким бы расхристанным он не приходил в цех рано утром, через час уже пылал жар от печи, а сам он превращался в туго работающую механику. Тупую, однообразную и спасительную для его образа жизни. Мужики приходили, а он уже разогревал остывшее за ночь помещение, уплотнял жаровню новыми слоями кокса и что-то гнул, клепал, закаливал. Жигулёву была нужна работа похожая. Только бы не думать о лекарстве.

Однажды, сидя у телевизора, он обратил внимание на бегущую строку — требовался гравёр в цех по изготовлению памятников. Позвонил по телефону, представился, рассказал о себе, получил одобрение на беседу с начальством.

Встретили в конторе доброжелательно, в душу не лезли, документы не разглядывали. Сунули в руки инструмент и попросили для пробы выбить несколько букв на мраморной доске. Хозяин цеха, следивший за работой новенького, одобрил её, и в тот же день Жигулёв был зачислен в штат. И никакого паспорта с пропиской, никакого официального заявления. Всех всё устраивало.

Надежда Николаевна помогла со съёмным жильём. Поселила Андрея к своей знакомой.

Первое время он уставал. Возвращался с работы, перекусывал и тут же валился с ног, и спал до утра. Постепенно привык к такому распорядку, на сон уходило не больше семи часов. Работа была однообразна, как конвейер, и это поначалу казалось благом — отвлекало от навязчивых мыслей. Затем однообразие приелось и стало скучно — так лукаво устроен человек. В кузнице было иначе: он знал, что после тяжелого дня его ожидает «чай» из «соломки», и ожидание это стимулировало терпение. Теперь дни были трезвыми, как унылый пейзаж по дороге на работу. А стимулы не находились.

Одни и те же цифры, буквы, фразы... «Дорогим родителям от любящих детей». Или наоборот: «Дорогим детям от любящих родителей». Последних фраз было значительно больше. «Любим. Помним. Скорбим». Поистине поток в вечность, конвейер по нивелировке уходящих форм. Конец жизни делал всех одинаковыми — одежды были сняты. А помнят ли? Любят ли? Скорбят ли? Точёные резцами лунки в мягком мраморе. Лапидарный стиль. Без жизни. Красиво пустой. Помертвевший. А что, собственно, ожидать от конвейера? Ничего, кроме чёткой буквенной работы.

Стимулы не находились.

Мужики за работой пили. Начинали похмеляться с утра, как правило, водкой, и дальше «огненная» текла нескончаемым потоком. Начальство не вмешивалось. Лишь бы работа не стояла. Очередь из покойников не могла ждать. Тут не было регламентов и правил, а был круговорот смертей в природе человеческой, и относились к этому с понятным цинизмом: чем больше покойников, тем больше заказов. Как будто и не бежал никуда Жигулёв. Вышел из кузницы одного города, а вошёл в дверь другого и оказался в «Потоке». И там, и тут были крепкие пропитые люди с характерным юмором и говорком. Только здесь язык был более певучим, интонации усиливались к концу предложений, нижегородцы как будто пели. Но в целом Андрей попал в некий единый духовный организм – интернациональный. И здесь, и там «причащались» спиртному, грубо шутили, подтрунивали, матерились. И при этом никто никого не осуждал, и на жизнь не жаловался. Грех роптать на судьбу. Никакой рефлексии. Только памятники, водка, подсчёты выбитых знаков, из которых слагались зарплаты, общие перекуры на крыше цеха и посиделки в обеденный перерыв.

Однажды с Жигулёвым произошёл занимательный случай. Как-то во время работы к нему подошёл старый седой гравёр Игнат, попросил молоток и скарпель, и продемонстрировал новичку, как правильно высекается буква «о». Жигулёв быстро научился выбивать надписи и розочки, но с буквой «о» были проблемы, потому что резец норовил скользнуть мимо разметки. Другие буквы состояли из коротких углов, и резец сам пробивал себе борозду по выцарапанному лекалу. А буква «о» оказывалась с огрехами. Для мастера это было недопустимо.

Когда старик, пошатываясь от водки и усталости, приставил скарпель к букве, Андрей судорожно прикусил губу, предчувствуя, что его работа над памятником пойдёт насмарку, и загубленный постамент придётся списывать в брак, в большой минус к зарплате. Однако у пьяного мастера буква получилась такой ровной, что Жигулёв в восхищении развёл руками. Циркуль по этой букве можно было проверять.

Андрей понял, что ему не хватает смелости. Когда приходит опыт, страх согрешить пропадает.

На обуздание буквы «о» Жигулёв потратил несколько часов после смены. И, наверное, смог бы теперь выбить её с закрытыми глазами, но тягаться с Игнатом не рискнул. Одно дело — азарт новичка, другое — опыт старого мастера.

Жигулёв съехал с квартиры тётушкиной знакомой, снял жильё ближе к работе. Чтобы не шарахаться по улицам города и не попасть под случайную полицейскую «раздачу». Время в стране было беспокойное, то тут, то там совершались теракты, уличные патрули могли потребовать паспорт и составить протокол.

Однако долго находиться в затворе Жигулёв не мог. Тоска съедала. По воскресениям он выезжал в город (так тут называли верхнюю часть Нижнего Новгорода), бесцельно бродил по Большой Покровской, бессмысленно тратил деньги и возвращался на квартиру неизменно пьяным. Так продолжалось до тех пор, пока в нём не заговорила старая привычка. Алкоголь не помогал заполнить психологический вакуум, напротив, раздражал ещё не затянувшуюся рану. ВИЧ. Иной статус. Невидимый враг, который не поддавался самовнушению. В теле сидел агент какой-то космической неразберихи, вызывал тревогу неопределённости и внушённого журналистами страха. Кажется, чего бояться? Описанные клинические картины были туманны и далеки. Фредди Меркури, Нуриев. Какая-то молодая девушка, иссохшая от дистрофии в питерской клинике. Туман оборачивался тучами и плотными облаками, стоило к нему приблизиться. И никакого просвета. Только страх. Нельзя было расслабиться и спокойно обдумать своё положение. Внутри пробивался колокол, который звонил по самому Жигулёву. И рядом не было человека, с которым можно откровенно обо всём поговорить. Как на исповеди. Как во время дружеской беседы. Оставаться наедине с собой без ответа на главный вопрос «как жить дальше?» Андрей не мог. Теперь свобода, обретённая бегством, не радовала так, как в первые дни. Жигулёв понимал, что настоящая свобода — не та, о которой он грезил в поезде. Не та, которой упивался когда-то в Калининграде, и которая в былые времена давала много жизненных сил. Настоящая свобода находилась внутри, и была принадлежностью духа, то есть того, что никто при сильном желании не смог бы отнять. Но откуда возьмётся дух у маловерного? Небесное воинство, которое он вызвал заклинанием из детства, рассеялось, как сон. И седой старичок в красном кафтане оказался, скорее, мультяшной фигурой возраста ангельского, но не Богом всесильным, который исцеляет любовью и праведников, и грешных. У Жигулёва не было никакой молитвы, не было щита и бронежилета. Он был уязвим, как все.

В один из выходных дней, не находя себе места от трезвости и одиночества, он решил написать письмо Наталье, единственному, как ему казалось, человеку, который искренне по нему скучал. Хотелось выговориться, выпустить на свободу мысли, которые спрессовались от долгого затвора — не только тело нуждалось в послаблении, но и душа. Один неверный шаг — и он снова может оказаться в положении беглеца. Он понимал это, а потому заранее условился с Натальей, что будет иногда отправлять письма на главпочтамт до востребования. Чтобы в случае слежки никто и предположить не мог, что Жигулёв воспользуется почти забытым способом общения.

С момента бегства истёк пятый месяц, начинался сентябрь — жёлтый, спокойный, влажный. В отличие от Калининграда, нижегородская осень не нагоняла тоску. Но и не давала утверждения жизни. И дело, конечно, было не в погоде. Метался внутренний человек, тот, который страдал больше и больше радовался — «я» без кожаных риз. Люди так устроены: внешнее – это ритуалы, кодексы поведения, физическая оболочка. Внутреннее — скрытые переживания, мечты, мысли, мотивы. И кто кого больше подгоняет — это всегда вопрос. У Жигулёва «кожаные ризы» были туго натянуты, его внешний человек работал, как хорошо смазанный механизм. Была выносливость, сила, уверенность. Но при этом внутренний всё больше страдал. И чем здоровее и твёрже становился внешний, тем острее была боль внутреннего. Парадокс силы.

«Здравствуй, Наташа, — писал Жигулёв. — В тридцать трудно ломать естество. Уехать из города, в котором родился и вырос, и начинать всё заново в другом месте — это тоже своеобразная ломка, то есть болезнь. С одной я кое-как справился, теперь пытаюсь справиться и с другой. Ностальгии у меня нет, тут —другое. Ностальгия — это возвращение боли, а у меня боль одна. Ты знаешь, о чём я. Она меня преследует повсюду. Впервые я её почувствовал, когда ты хотела поцеловать меня, помнишь? Да. Это почему-то остаётся. Как будто своим милосердием ты могла меня ранить. Заразить. Дичь, конечно. Но так я это ощутил.

Работаю гравёром в цехе по изготовлению памятников. Работа спасает тем, что не даёт времени задумываться о жизни. Рубишь эти буковки, рубишь до одури, до тошноты — для того чтобы поменьше оставаться наедине с собой. Чужие смерти помогают выжить. В моём положении — буквально. Парадокс. Заказы не истончаются. Работа спасает. Но иногда всплывает та самая боль. И тогда хоть волком вой, не поможет. Недавно высекал розочку на памятнике и случайно разбил себе в кровь палец. Гравёр, который работал поблизости, бросился мне помогать — обрабатывать и перевязывать. Хороший парнишка, мы с ним подружились. Представляешь, человек из добрых побуждений бросился помогать. Что мне было делать? Оттолкнуть его и сказать правду? Правда в том, что я —СПИДоносец, и могу заразить. Останется ли тогда что-нибудь от его доброты? Или он меня тем же памятником по голове? Смешно, да? Убить памятником. Обхохочешься, как смешно. Разумеется, я ничего не сказал. Тем более что и я, и он были пьяные. Теперь молю Бога, чтобы он не заразился. И это только один пример, когда сон разума порождает чудовищ.

Отмечали недавно коллективом праздник, забрели в ночное кафе, выпили, как водится, какая-то девица рядом со мной оказалась, кажется, наша бухгалтерша. Целоваться полезла, напросилась на продолжение дома. Чёртова кукла! Или это уж я сам чёртов пень. Теперь и за неё молю Бога, чтобы не заразилась. Я же ведь нормальный, физически крепкий мужчина, но что я могу без приказов себе? Нельзя, Жигулёв, нельзя! Теперь вся моя жизнь в штрафных кругах — нельзя, Жигулёв, нельзя! Надеюсь, что с девочкой всё нормально будет, успел защитный шлем надеть... Новую главу в автобиографии я так бы и назвал: «Сон разума».

Кстати, здесь мне стали сниться другие сны, совсем не такие, какие снились в Калининграде. Здесь они более яркие, красочные, невероятно убедительные. Впервые в жизни была слуховая галлюцинация: в пять утра в лесу зазвонил вдруг колокол, видимо, по мне. Часто снятся люди, которые прячут за спинами камни. И такое ощущение, что в любую секунду готовы в меня их метнуть, только ждут какого-то сигнала, гонга что ли? Или церковного колокола? Не знаю. Знаю лишь, что после таких снов во мне просыпается волчья природа. Я снова начинаю ненавидеть людей и готов покусать их, а потом убежать в лес на волю. Спиной почувствую, когда первый из них решит бросить в меня камень. И ещё — я не доверяю тем, кто встречает меня с улыбкой. В улыбки верить перестал. Иуда поцелуем предал Христа. Когда меня кто-то из родственников целует, я почему-то вспоминаю поцелуй Иуды, не знаю почему. Они тоже из тех, кто готов бросить в меня камень. Я чувствую это, чувствую кожей.

Вообще же духом я бодр. Несмотря ни на что. Думаю, что чем сильнее на ВИЧ-инфицированных будет вестись охота, тем двужильнее будет наш брат. Я хочу призвать мир покрепче за нас взяться. Пусть возьмут вилы и топоры, пусть улюлюкают. Выживет сильнейший. А я себя слабым не считаю... В одной книжке прочитал любопытную вещь. Смерть — это лишь неумение организма справиться с умиранием. Как просто, не правда ли? Мне кажется, что Бог, к которому так часто обращаются люди за помощью, и наша воля — это одно и то же. Ведь человек — это лишь бросок в сторону... Человека! На этом заканчиваю. Жду от тебя письма. Целую виртуально. Наверное, теперь виртуальность станет моей новой реальностью».

И снова всплыла фамилия Орлов. В ответном письме Натальи нервно замелькали строки с упоминанием оперативника, который задерживал Жигулёва.

«Орлов. Приходил. Беседовал. Набивался в друзья. Скользкий тип. Расспрашивал о тебе. Пытался выведать, знаю ли я о твоём статусе. Врал, что именно он посодействовал подписке о невыезде. Спрашивал, куда ты мог уехать? Несколько раз наведывался к твоим родителям. Старые люди. Тяжело им. Я сказала, что нас ничего не связывает, кроме школы. Он сделал вид, что поверил. Но я точно знаю, что он не верит никому. Ему нужно поймать тебя. Не звони пока. Возможно, телефон прослушивают. В версию твоего ухода в монастырь он тоже не верит. Сказал, что помнит тебя по университету. И что такие люди, как ты, в монастырь никогда не уйдут. Психолог. Не попади, пожалуйста, в историю. Сделаешь Орлову большой подарок. Много не пей. Алкоголь притупляет осторожность. А тебе необходимо держать себя в тонусе. И я тебя обнимаю. Надеюсь, что увидимся вживую. P. S. Будь осторожен с ночными знакомыми. И с желаниями. Не подогревай их, пожалуйста, спиртным. Родители рассказывали о твоей контузии, и о том, что тебе категорически нельзя пить. Ради них…ради меня…ради себя – не попадайся. Целую».

Жигулёв читал письмо в скверике площади Горького. Рядом прогуливались беззаботные горожане. Играли дети, старики кормили птиц, молодые люди студенческого вида дурачились на соседней лавке, смеялись, пили кофе из картонных стаканчиков, ели пиццу. И так непосредственно хорошо было в окружающей обстановке, что Жигулёв невольно позавидовал этому тихому счастью. Раньше, наверное, он бы посмотрел на это свысока – разве в размеренности и покое было хоть что-нибудь, кроме унылого однообразия мещанства? Внутри всё противилось одуряющей тишине. Теперь казалось недосягаемой радостью. Слишком долго бежал. Потерял вкус к спокойному ходу. Разучился без тревоги смотреть по сторонам. Всё это нервное.

Со стороны памятника писателю появился патруль. Жигулёв разорвал письмо на мелкие клочки, сунул в урну, поднялся и быстро зашагал в сторону речного вокзала.

«Так и думал, что не поверит в историю с монастырём. Наплевать. Разве я для Орлова так важен? Статья мелкая. Сам я не Бог весть кто. Не политик. Не публичный человек. Какой-то кузнец из Калининграда. Зачем меня искать? Разве что ВИЧ? Наплевать».

(Продолжение следует)