Рейтинг публикаций

Игорю Метельскому удаётся уникальный множественный синтез. Он смог получить поэтические строфы, не зарегистрированные доселе и не отмеченные ни в одной поэтической таблице Менделеева. Игорь смог поженить физику и лирику. Тексты настолько плотны, что, видимо, поэзия конденсируется в физику, но при этом легки, как будто физика испарилась, превратившись в пар лирики.

Молодёжь не дала поставить гроб на колесницу, а понесла его на руках до самого кладбища Новодевичьего монастыря, то есть восемь вёрст.
Достоевский, говоря на похоронах Некрасова о его поэзии, заметил, что по своему таланту он был не ниже Пушкина, а группа учащихся закричала ему из толпы: "Выше, выше!".
Достоевский, несколько растерявшись, ответил не без раздражения: "Не выше, но и не ниже Пушкина".

Главной темой своего прозаического творчества Рейбо считает тему лишнего человека. По словам писательницы, она не раз сталкивалась с тем, что «даже те, кто относится к критике как к своему поприщу, иногда не знает, что это за тема и путает её с темой маленького, хотя это совершенно разные вещи: лишний — тот, кто не находит своего места в обществе и противостоит ему». (...) Если у классиков лишний — «это обычный индивидуалист, какая-то отдельная выдающаяся личность», то Рейбо, по её словам, изображает его «как представителя целого поколения или определенной стигматизированной социальной группы».

"Мне не все нравится, что он пишет, но есть вещи, которые очень, очень нравятся, и для меня не подлежит сомнению, что Горький сделан из того теста, из которого делаются художники. Он настоящий" (А.П. Чехов - Ф. Д. Батюшкову. 24 января 1900 г.)

Что остаётся от двухголосной инвенции, когда персонаж, которому интервьюер не обязан задавать вопросы, не обещает на них отвечать. Образчик антиакционной антибеседы Натальи Рубановой с Андреем Бычковым в эпоху пост-post-постмодернизма как практика молчания в одно авторское лицо.

Прозу Игоря Михайлова и Анастасии Писаревой я разобрал как примеры показательные. В прошедшие десятилетия они писали так, как если бы в культуре не было западного диктата. И встречали приговор: «Значит, непрофессионалы. Пишут без расчёта на публикацию». Похожим образом пожимали плечами в адрес Филиппова, Лагутина, Долгарёвой… «Ну да, сумел (сумела) выпустить книжку-другую, но никогда не попадёт в мейнстрим». И вдруг мейнстрим сам пришёл в гости! Значит, необязательно было соответствовать стандартам Запада; оказалось, что русское самостояние – нечто большее, чем комплекс неполноценности!

Дикинсон сама, душою раненой и трепетной, будто отражалась во всех явлениях и феноменах мира, и зеркала его колебались зыбко, но удерживал, удерживал поэт мгновения, чтобы не растерялись в вечности.
Тайна мерцает всегда...

Людмила Синицына из «Науки и жизни» отметила, что «Ганна взлетела звездой, когда приехала в Москву, потому что такой дар, который есть у неё, не скроешь: как ни пытайся быть скромнее, всё равно тебя заметят».

Глобальный вопрос задал куратор клуба Николай Милешкин. Он предложил Максиму произвести поэтическую самоидентификацию: к какому течению он отнёс бы себя – модернизму, постмодернизму или метамодернизму?

Никогда ещё прежде у Баратынского сама музыка стиха не звучала так мажорно, открыто, светло, как здесь. Всё в этом стихотворении было необычно для поэта: и восхищение одним из достижений «железного века» – пароходом, и короткие, отрывистые фразы, придающие стиху напряжённость и динамичность, и какая-то безоблачная ясность и непосредственность чувства. Это опыт абсолютно новой поэзии Баратынского и, казалось, за этим брезжит новая страница его жизни.

Образ комментатора-комика, провоцирующего рассказчика – суть индивидуальное выражение в хорошем смысле свободы и независимости, а в общем смысле свободы – осознанной необходимости реагировать на глупость. Этого не прощают оппоненты, ибо кому сие понравится? В атмосфере комических импровизаций с репутацией чудака-человека чуть ли не «больного на голову» – разве не лучший способ жить и творить?