Жизнь как есть

Что никто не отнимет

Коллекционный закат. Дымчатая завеса, там и тут в сиреневых хлопьях, оттеняет верхушки холмов. Наверху вытягивается из неё монументальный мышиный профиль с позолоченными краями и непроницаемым выражением лица. За мышищем этим цепочка таких же, мал мала меньше, шествуют вдаль семейным порядком. Чуть в стороне очистилось небесное озеро, вода в нём от тускло-оранжевого до серо-стального оттенка покоя. Но на него надвигается битва: сполохи, разрывы фиолетовых шрапнелей, растянутые ветром серебряные полоски гнутся, ломаются как стрелы и копья... Кучится всё, мешается в хаос и мрак, но снова светлеет: теперь это шуба из старого сундука – рябчатая, валяная – завитки шерсти отливают алым и пепельно-розовым, и моль повсюду повыела плеши – пустоши подступающей тьмы. Ушастая братия всё так же бредёт один за одним – у горизонта плющатся, раздаются в длину – уже не мыши, а рыбы-иглы плывут на запад багровыми косяками – и что-то дневное – родное, твоё – уносят с собой.

***

И на лимане безветренный вечер – он застилает простор мглистою синевой, тускнеющим пóследом зарева. Впереди песчаный берег с утихающим прибоем круто забирала влево и пропадала в зарослях узкого полуострова, – листва на нём не зеленела уже, а лилово отсвечивала против заката. Однако сильно продвинулся вдаль этот выступ – с той самой поры, когда... Сколько, бывало, стоял здесь, пристально глядя в тот дальний конец, в подножие мыса на урезе воды. И вижу теперь: что-то там изменилось, хотя и не эта вечерняя мгла с разводами розовых пятен. Рядом со мной вода сохраняла прозрачность – придонная муть почти улеглась, но ещё создавала мираж бездонной пучины. Брошенная туда ракушка ныряла и начинала раскачиваться будто маятник на длинной невидимой нити – и так и терялась из виду. Закат протяжно алел и подсвечивал одинокое облако – оно заметно неслось в вышине, меняя цвета, пока не запуталось в ветвях прибрежного деревца – то ли ольхи, то ли...

Эта полоска тверди – водный десант растений по ими разведанной тропе на дне. Сперва пробрался камыш, укрепился на кочках, на них намыло ила, песка, спрессовалось прибоем; потом зацепилась, поднялась трава, с нею кусты и деревца тянутся к небу и будто тянут с собой всё подножие. Оно растёт в вышину, и волна на подходе чувствует глубь – не пенится бурунами, а катится гладким поленом. Дальний край мыса слегка загибался – листва и стебли на нём нависли как бы над тёмным провалом – такой глубокою синью там рисовалась вода. Сколько помню себя, хотелось туда пробраться и всё там разведать – но всё отлагал, мечтая и этим живя. Вот и допредвкушался: одно, другое, десятое – десятки лет как смыло дождём – а завтра опять уезжать, и вернусь ли ещё? – потому как времени нет. И останется вечною тайной эта бездонная глубь под ржаво-лиловой от позднего света листвой.

Я стоял, вспоминал, а может на что-то надеялся – как вдруг приметил движенье на дальнем растительном фоне. Что-то там шевелилось – не сказать чтобы робко, опасливо, а тем более благоговейно к вечным тайнам. На краю первозданного элизиума, в тех самых синеющих хлябях бродило не кто иное как животное корова, на привязи к вбитому колышку. Едва по колено в воде, самоуверенно ворочалась она туда и сюда в раздумье, чего бы тут ухватить ещё вкусненького... Вот те и раз: пока я примерялся да разохочивался, всё там совсем обмелело. Да была ли там хоть когда глубина? Или то были легенды, что так им легко нас полонить, а после развеяться ветром?..

***

Я занимаюсь тем, что доставляю себе удовольствие в жизни. Кто думает, что занимается в жизни чем-то иным – два шага вперёд и по ступенькам в подвал. Удовольствия бывают эгоистичные, самоотверженные, самоубийственные, морально нейтральные, подсознательные, чувственные, высокоумные и стихийно-массовые. Но попадаются среди них так называемые творческие – многоцветный букет, сплетение всех остальных – кроме разве последних, слишком уж вседоступных и насладительных.

На перевале размеренной жизни мне вдруг захотелось узнать, как устроен наш мир, и что скрыто за ширмой вещей и явлений, кругом обставляющих нас. И конечно успеть всё то изложить, пока случайные слушатели не разбежались. Первая задача по сравнению со второй – на уровне первого школьного класса. Что же до этой второй, она или влетает в копеечку (для продвинутой саморекламы) – или найти пустую бутылку, всё в неё запечатать и швырнуть в какой-нибудь океан. Сегодня «виртуальный океан» у каждого под боком – светится в настольных и портативных «иллюминаторах». Так что не парьтесь с пустой бутылкой, а лучше приобретайте полную – и для более светлых и праздничных целей!

По законам вероятности крупно повезти может каждому из нас – но только не тому, кто специально этого хочет и лезет к тому из кожи. Общезначимость всякого дела – только ширма личной утехи. Дело не в том, чтоб угадать невозможное. Но в чём-то более трудном, хотя выполнимом: суметь остаться собой, когда все планы, надежды и даже мечты ушли в щекочущий дым. Ведь он какой-то особенный – «дым отечества, что сладок нам и приятен» – незримое дуновение прошлого счастья – когда-то тебя самого, прекраснодушно и смело прущего напролом – к неисполнимому. Вот этого давнего и едва ли не забытого стремления и стоило бы нам во весь свой век оставаться достойну. Практический к тому рецепт: заимейте привычку с «первого класса жизни» воспринимать свои сокровенные начинания как личные и недоступные всем остальным удовольствия. Что-то вроде найденных сокровищ, от коих захватит ваш дух – но если их показать другим, предложить поделиться по чести, то сперва высмеют, а потом всё отнимут, растратят, перепортят, а вас ещё отругают. А конец рецепта таков: расстаться с этим бесценным и смотреть, как смеются над ним, всё же придётся. И по самой смешной причине: оно для того предназначено. И вовсе не вами, творцами-искателями, а чем-то иным – под именем «свыше». Всё то, что приносит высшее необманное творческое наслаждение – всё то предназначено в дар. Будь оно нешуточные ценности под бронёй авторских прав или же апельсины и бисер известно для кого – тут разница невелика.

Свои философские идеи, я, как и все в этом роде занятий, выуживал «с потолка» – для них это самое «рыбное» место. Но в попытках обосновать я не жалел текстовых правок – чтобы то, что мерцает внутри у меня приняло если и не понятный для всех, то хотя бы удобочитаемый вид. Философы, как и люди, бывают умные и не очень-то – и если я второго сорта, и мысли мои мыльные пузыри, это дело вторичное. Отдавши немало своим застольным сиденьям, я по чисто вероятностным причинам должен был прийти хотя бы к одной или двум непустяшным идеям. И хотя бы чему-то внутри у меня просто некуда деться кроме как оказаться вовне меня – в этом мире, что один на всех нас, живущих. Американский философ Сантаяна предложил термин «животная вера» – для некой исконной основы, что для каждого из нас определяет его умственные поиски, и формулировки, и обретённые истины – и тем самым роднит любого из нас не только с гением, но даже и с академиком. У всякого, кто искренне хочет что-то найти, такие прозрения неповторимы – однако для всех из нас они как-то хитро коррелируют между собой. Дело может быть и не в том, что если мир наш один на всех, то и истина в нём одна. Это как раз наиболее спорно – а «истина» не всего лишь стройная фигура речи? Но если я не грешу на кого-то, все достойные авторы готовы со скрипом признать, что все их зауми и новации могли бы придумать не только они, но и те, кто собравшись их слушать, готовы вот-вот разбежаться. Я всегда заботился об этой авторской учтивости – как издавна привык в уличной толпе уступать дорогу женщинам, а мужчин не толкать понапрасну.

Лучшее что можно сделать под закат своей жизни – выжать из неё больше реальности, чем в ней заложено – превратить её в литературу. Судя по всему, к этому приходят всё больше и больше современных и образованных людей – ну вот и меня они за собой утянули. Многое осталось не отжатым и иссохшей пыльцой витает в недрах моей памяти, животной веры и духовной самости. Сокровенное – отрада одиночества и опора отдохновения. Из-за него мы спокойны, подходя к темнеющему пределу, подобно косным вещам и невинным животным – хотя по своей образованности должны бы шумно протестовать и писать рекламации. И всякий закрытый в своём сокровенном мирке похож на многих таких – и несогласные самости где-то сливаются вместе – там, где у каждого, как у меня, рдеет свой вечный летний рассвет. Этим крепится в людях начало терпимости и толика взаимного любопытства – коль не судилась уж нам справедливость на этой Земле. Что до меня, – в тенистом своём захолустье порадуюсь сколько достанет былому как самому настоящему – и другим того от души пожелаю.

***

Как-то проснулся я поутру: глядь, за окном летает комар. Потом и другой, и третий, и много их. «Эге... – подумал я, – потеплело... Лето, что ли, пришло? Моё – настоящее, уходящее?» Присмотрелся – ан это вьётся снежок. Такая вот нынче ранняя поздняя осень...