Жизнь как есть

Лебедь

Мы не виделись десять лет – наезжая в наш городок, я не пытался отыскать моего друга. Встретиться, посидеть снова вместе – от этой мысли делалось не по себе. Всё общее бывшее наше неведомо где, – но разве не унесёт его каждый с собой, к темнеющему пределу? – куда б ни забросило, на сколько бы атомов ни расщепило. А оказаться рядом и увидеть в глубине его глаз прежнего себя, а в глубине тех своих глаз прежнего его – и так дальше и дальше – какой-то жуткой казалось это канителью.

Вернувшись к себе на чужбину, искал тому оправданий. «Я тогда в школе, после нашей размолвки, разлуки, первый связался с ним – теперь его очередь. Но... он не знает моего адреса. Но... он ведь маститый журналист – что ему стоит узнать?» Ход мысли был, как у тех, кто удивляется заболевшему врачу: «Как же такое возможно?!» С давних пор у меня хранился личный дневник моего друга. Обычные записи взрослеющего, в поисках себя пацана: он закаляет себя, хочет стать лётчиком – но пуще всего своеволен и то и дело срывается в бутылочный штопор и всякие авантюры. Для меня это была реликвия со многим памятным, с чудными рисунками самолётов и карикатурами на учителей и врачей – а в самом начале шла некая вязь букв и словес без связей – я придавал ей тайный и конечно же идеальный смысл. В очередной приезд в городок я взял с собой эту тетрадь и поместил её там в надёжное хранилище. «Когда-нибудь я ему сообщу про неё – вот будет сюрприз! Ну, конечно, и благодарность мне...» Вот так нам кажется, что весь мир глядит на нас с материнской любовью – и скромно ему ответствуем: «Спасибо мне, что есть я у тебя!»

Молчал я молчал – и вдруг обожгло: «Он же помнит про свой дневник, что отдал его мне! Это его сокровенное, его счастье-в-прошлом! Он, верно, страдает без него – а я тут сижу и строю шпионские страсти». Я пролистал записную книжку – вот и адрес, десятилетней давности. Написал ему просто: твой дневник там-то и там – озаботься прийти и забрать. И наш детский пароль – «Африка». И свою почтовую «собаку».

Первые письма были сплошной взахлёб и восторг. Вместе с его обвинениями, что я не заходил к нему, бывая у нас – и моими встречными, что он не знает и не поймёт, сколько он для меня значит! (Туманно имелось в виду, что он, как и я, житель некоего запредельного мира.) Потом угомонились, полилось задушевное, пошли сарказмы, как встарь, подколки, обзывания – жестокие, но любя. Уже через день он сообщил, что мощно напился по такому поводу и хорошо побуянил в центре городка. Но в общем всё такое строго под контролем его жены и не чаще раза в месяц. Интересовался также, что за блюда готовит моя жена, какие сигареты я курю, много ли у меня осталось на голове волос и когда я приеду, чтобы вместе пойти на рыбалку. Вспомнил он давешний замысел – написать статью про моего деда, – я выслал ему всё что помнил и знал. А рассказать, как жил последнее время, не захотел он, – мол, в беллетристику не умею. Однако послышался мне за этим скрежет зубовный, и словно брызнула с монитора ядовитая слюна, когда прочёл я на нём, что он не знает, как это выразить, но во всей нашей человеческой жизни есть что-то от Геенны и Эхидны!

Ну, это был наш старинный конёк. Легко представить, как я в ответ философствовал, – но всё же казалось, что вкладывает он в эти слова что-то зловеще отличное от моего. Распознать было мудрено, получая нередко такое: «Как, Витька, я люблю наш город! Мне близок каждый камень на его старых улицах, плеск лиманской волны на причалах, шорох пробравшегося к ним камыша, всякий вяз и акация на тротуаре, запах жаренных бычков по дворам...» Ничего особого не проступало и в его статьях в электронных газетах, как всегда краеведческого и сатирического уклона. Проскальзывало в них про его личную веру в Бога – и он твёрдо то подтвердил в нашей переписке. Но удивительно было, как сие совмещалось с тем ядовитым скрипением... Как будто Бог был только его, Лебедя, высший пастырь – и не предусмотрел в расписании подопечного ни смирения, ни ровной терпимости к соседям по стаду. И вложенный Богом дар завязывать знакомства и располагать к себе был чем-то вроде коварной шпионской инструкции. Пусть бы было всё то профессиональное, репортёрское – но вкрадчиво переходило оно в личное и двуличное: уметь подъезжать, как говорится, «на кривой козе» и убеждать кого угодно, что этот ни в чём не повинный должен ему протянуть обе руки, выручить, снизойти... Он ненавидел деньги – не терпел их рядом с собой и гнал беспощадно – в известную прорву. И горе было ему протянувшему руки вообразить, что вдруг полюбит этот спасаемый деньги, хотя бы ради должка – да просто горькая горесть.

Пишу о том, что видно мне ближе других – но видно было и всем преотлично: не из тех он, кто прячет достатки в копилки или забьётся в логово переждать неприятную ситуацию. И уж не ради лучшего друга стал бы я жаться по закоулочкам, сторонясь магистрали – так называемой, но никому не ведомой «правды». Срывы, импульсы вместо порядка в душе, целые цепи русских авось, ставки и риски с десятикратной наценкой – всем этим жил он, играя собой и другими. Но по тем же мотивам из безголового, бесшабашного вдруг превращался в Матросова у амбразуры – когда дело шло не к расчётам деньжат, а к тому, перед чем и жить не так уж и важно. Хорошо получил он по голове каким-то тяжёлым предметом, когда возле забегаловки вступился за особь женского пола, ещё больше него лыка не вяжущую: «Джентль...мены! Я полагаю... давайте же будем мы все... джентль...менами!»

Но и для подвигов бывают нужны деньжата – и тут уж был он разом и сыщик Шерлок, и купец Шейлок, и в придачу фокусник Акопян. Спустя тридцать лет, как отослал от себя семью, его дочери в Казани понадобилась дорогая операция. Покрыто мраком, как он вытянул нужную сумму у наших местных бизнесменов. Потом два раза, сам весь больной, летал туда к ней и добился, чтобы всё сделалось правильно – «ну, сколько я мог о том судить». Отметил только, что мать дочки – первая и прогнанная жена – «сделалась какая-то сухая, неразговорчивая». А как же забыть, как тащил он меня на спине чуть не до дома, когда на рыбалке поранил я ногу о камышовый шпенёк. И знаю лишь я, сколько сражался он с равнодушными врачами за жизнь старенькой тёти Мили – а потом за то же самое самой последней жены. Когда сохла у неё от диабета нога – и осталась потом без ноги, и угасала – и всякий день перевязки – «километры бинтов» – до конца её дней, до последнего встречного взгляда без слов.

Я устал выводить из его писем, скольким людям он должен и скольким из них никогда не отдаст. Представлялись мне эти люди как бы опутанными магической сетью: она не даёт им не только двигаться, но и слишком возмущаться – и если придёт он к ним ещё раз за тем же, они по крайней мере предложат ему сесть и выслушают.

Как-то поинтересовался я его хворями – он прислал список почти на страницу («Знаешь, самому интересно всё подытожить!») Из-за буллемии лёгких, от курева, ему предрекли скорое освобождение от всего. Он испугался, бросил курить – и места не находил. Тут знакомый рыбинспектор подогнал ему ведро раков, за хвалебную о нём статью. В то время это была уже роскошь и хорошие деньги – только подсуетиться чуток. Ну, это как раз для него! «Посмотрел я на них, Витька, пошёл в магазин и выменял на две пачки сигарет. Вышел и выкурил тут же три штуки одну за другой. И какая, не представляешь, сладость настала внутри!..»

Потом сообщил, что не спал всю ночь от камня в нутрях – и то был мой первый денежный высыл ему, на срочное удаление. А второй был, когда на улице не стерпел он выходок местных нациков – выползней с того самого «майдана», что довёл всю страну до войны. Сцепился с ними, хорошо натрамбовал одному рыло. И как в том анекдоте: «Ну ты мужик, по-о-па-а-ал!...» – и в участок, и конечно же под статью. А по его понятиям надо было отмазаться – дать на лапу следаку. Тут уж я раскошелился не токмо для друга, но и во имя идеи – для Украины, свободной от этой проплаченной Западом шакальей стаи.

И так то одно, то другое – и ершился он с заказчиками статей, и терял подработки – а я высылал ему понемногу, теряясь в догадках, сколько из высланного уходит на пользу, а сколько на водку. Потом переставал, «брался за ум левой задней ногой» – отказывал в просьбах. А после грызло внутри, и сам предлагал, особенно если подвёртывались конструкторские халтуры. Да у такого как я и всегда ведь найдётся что наскрести по сусекам.

И всё тянулась эта бодяга, а переписка почти прервалась, помимо коротеньких строк ни о чём. Он звал меня приезжать – чтобы мы с ним бродили, как раньше, по старым улочкам – говорили каждый своё, а в душе понимали без слов. А то присмотрели бы хатку в заброшенных Мокрых Чаирах – залатали бы крышу и жили бы вместе в мои отпуска, и открывали в плавнях необитаемые острова. Ну и чтобы я дал на это деньги. Хатка была абсолютно против здравого смысла, – я даже холодно спросил его: за кого он меня имеет?.. Случались и экстраординарности: кто-то припоминал ему что-то, угрожал, преследовал – он звонил мне, задыхаясь, что у него вот прямо сейчас требуют пять тысяч долларов! Я ответил, что у меня их нет, хотя у меня они были. Знал же его – и что такие расклады это его стихия, и выкрутится как миленький! – так оно и вышло.

Потом пришёл печальный черёд моих взрослых домашних – и опустела квартира, после продажи нашего дома. Сказал я младшей сестре, чтобы продавала её без меня, да поскорее. Поделился о том и с другом.

«Ты меня, Витька, прикончил. Ты с ума сошёл – продавать квартиру?! Это твой последний корень, зацепка к нашему краю. Тут прах твоих предков, здесь целая эпоха! Ты бы лучше сдал её в аренду. Деньги бы капали, а я бы присматривал за квартирантами. Подумай, не руби последнее, старина!

А еще у меня просьба. Твоя Олька (сестра) живёт в Киеве? Дай мне её телефончик – хочу узнать одну штуку насчет тамошней прессы. Еще раз подумай. Это что ж получается: мы с тобой не увидимся, что ли?! Жду ответа, друже»

Я отписал ему, что телефончик Ольки не дам – а в остальном оправдывался как школьник, разбивший окно. Гоню от себя мысль, что это от моего ответа – но вскоре хватил его удар. Выкрутился он и здесь, только отнялась правая рука и еле-еле потом наполовину окрепла. Когда умерла тётя Миля, как ни грозился он мне, что оставит непутёвого племянника без тётиного наследства, но всё без лишних слов ему уступил. И не потому что добродетельно так поступать, а потому что не стоит оно того. И ещё потому что он Лебедь – мой, стало быть, друг.

А про моего деда успел таки тиснуть статью – да и меня туда всунул каким-то похвальным боком. Закрываю глаза и вижу, как ковыляет он по жаре, совсем одинокий, на своём дворике – обхаживает грядки с помидорами, латает старый сарай... Потом обливается водой из шланга, – лиман недалече, а пойти к нему искупаться нет лишних сил. Потом садится у крыльца, закуривает и как всю свою жизнь о чём-то мечтает. Кому как не мне о том знать? И даже дневник его юности ему для того не нужен – так он за ним и не пришёл.

Полгода прошло как получил от него письмецо. Отписал в нём, как я люблю, про лиман и природу; потом просил помочь с очередной «оленьей строганиной» (как он называл врачебно-оперативные вмешательства). А у меня как раз насобирались вовсе лишние для меня деньги. Отослал ему, – а что было дальше, не знаю и кажется не узнаю.

Но чудится мне иногда его в два часа ночи звонок. «Ну что ты там – спишь, что ли?! Уже нет? – ну ты даёшь! А я, Витька, чего звоню... Видишь ли, это в последний раз говорим».

А я ему: «Да, я понял тебя. Ну что же, иди смело вперёд – я скоро тебя догоню...»

Последняя неудача

Закат уже закатился, а небо всё горячеет: ни облачка всюду, – истомно-синее, стекает в бледнеющую бирюзу, по краям размытые полосы: голубовато-зелёная, зеленовато-алая – и всё...

Выбирать, куда просыпаться назавтра, не приходилось. Без долгих, как раньше, осенних дождей всё же простыла в лимане вода. Это заметно и с этой прибрежной тропы среди топей и зарослей Чащи. Я пробирался по ней и замешкался, чувствуя рядом что-то знакомое. За отсутствием твёрдых улик оно уклонялось, подставляя вместо себя эту студёную дрожащую гладь. Как и всегда, когда хочется вспомнить одно и другое, но лишь рябит пред тобой будто мелкий узор на воде...

Казалось, поверх дрожащей воды зыблется ещё одна – светлее, прозрачней, искристее. Тепло уходящее что ли отсвечивает? Пасмурно, молчаливо; вдруг упадут одинокие капли, но не успеют скатиться с листвы, как сызнова сухо блестит небесное сито. Да, где-то здесь был вкопан в болоте высокий двуногий столб. Под ним в предутренней тьме я прятал рюкзак – чтобы там, в моём идеальном миру, уже ни о чём посюстороннем не поминать. На этих столбах тянули провода через плавни к дальним рыбацким сёлам. Бежал по ним живительный свет, а вместе с ним – и я тому верил – светоч разума, равенства, справедливости. «Советская власть – это коммунизм минус электрификация всей страны» – так шутили тайком в те времена, когда я рос и крепчал, вливался в многолюдные ряды и с детскою верой в душе шёл вместе с ними вперёд – к заре коммунизма. И понимал понемногу, что шутить – это надёжней, чем верить. И тогда становился я холоден, трезв и сбегал и от верующих, и от шутников – и до первой зари приходил в эти дебри служить свою идеальную заутреню. Доверяя тому, что вокруг и внутри у меня и не нуждается даже и в будущем. И вот стою здесь опять почётным гостем из будущего и силюсь что-то припомнить. Но холодеет вода – и эта верхняя дымка над ней искрится и всё застилает.

Было же время, что мог я вот здесь что-то понять и во всём до конца разобраться. Так поди ж ты: спешил по делам, и времени не хватало. А теперь уже просто времени нет. Всё что вокруг и внутри у меня рябит, мельтешит, поспешает куда-то. Теперь его право на то. Стебли рядом со мной в два моих роста, с жёлтыми цветками наверху – так как же зовутся они? Ведь несомненно видел их раньше – но что же я видел? Узоры пятен и форм? Дрожанье испуганных атомов? Тайный шифр моих холодеющих мыслей? Берег зарастает кустами маслин с узкими сизыми листками...

Канал раздался вширь сколько хотелось ему, залил всю округу – синий как небо, холодный, бесстрастный. Перешеек сделался бродом и не пускал на ту сторону за красивые только глаза. Пришлось разуться будто при входе в святилище – и это правильно. И погода расхорошелась: вместо крапчатого сита на небе жгучий бескрай – в нём рассучённые белые пряди гнутся в подковы и кольца. Но кто-то настойчивый всё подмешивает желтизны в нашу стойкую южную зелень. Прибежали две девочки из сельской школы, сказали мне «Здрасьте!», покидали на берег ранцы и босоножки и бродили по броду, подобрав платьица – мерили глубину, глядели в неё – «где-то там рыбки?..» – и плескались будто в жару, взмучивая воду – и брызги долетали до меня, пока я обувался, едва не съезжая с покатого глинистого склона...

***

Росистым утром мой путь лежал мимо отчего дома. Он был совсем как тогда, только с новыми незнакомыми воротами. Постоял, посмотрел на них как... – в голову лезли неуместные поговорки и сопоставления.

«Старый дядя Джованни клал в очаг по дровишку и вздыхал... Но вот и вышли все дрова – а вздохов у дяди оставалось ещё очень много!»

Вот и вчерашнее место. Занимался погожий день, ветер свежел и привычно тревожил. Начал кряхтя раскладываться, закидывать; со смачным хрустом уселся на футляр с очками. Казалось, хотя бы теперь случится что-то такое... прилетит золотая рыбка – просто так, без заслуг, расчётов и пользы – и даже и будущего. Когда-то с другом здесь начинали – учились рыбачить, а после расти и стареть, хватать от жизни успехи, места и посты. Да не про нас энто взрослое дело. Круг бытия замкнулся на этом болотном клочке – не доставало лишь символа, какой-нибудь разбитой лохани. И пока я распутывал мировой хаос в лице закрутившейся лески, поплавок на другой качнулся, поехал, склонился... Я вздрогнул, схватил – но успешно подсечь было бы слишком, да просто и лишне. Как выражаются успешные в своих начинаниях философы, реакция моя не оказалась ни адекватной, ни релевантной и даже не когерентной...

Осенние краски на всём растущем и гибком теряли неповторимость, – ветер трепал их, смешивал, однообразил, помня о цели по виду бесцельной вселенской лавины. Всё гуще неслись облака; оконца в заслоне вверху слали на воду косые снопы – и она то пестрела в ответ бледно-зелёным муаром, то рассыпалась золотистою пудрой.

Пора отбывать: обещался быть к сроку. Заботы, дела – и время не то что летит, а заходит уже на посадку. Царственным жестом выбросил в воду нетронутую наживку (четырёх сортов) и подкормку в кульке. Она плыла на виду, потом исчезла из виду – и вдруг плеснуло в том месте как мощным хвостом – но волну уже разогнало, и не поручусь. Никогда не умел прощаться не озираясь, как все герои в фильмах и книгах. Небо вдали проседало, мягко валилось на бегущую волнами равнину плавней и вкрадчиво переменяло цвета на всём нечётком и неспокойном, что не вмещает душа и перегоняет краски и формы на жгучие спазмы внутри. Вот только что был я вот там... И вон он сидит, вневременный Я – ожидает чего-то от синей рябящей глади воды. Над сухими волнами высились кроны прибрежных осокорей и совсем неподвижными мнились отсюда, будто и не про них этот крепчающий Север...

Последнее всё

Оно явилось ясным полуднем и предлагало никуда не спешить. Меня уговаривать не надо – вразвалку иду по родному кварталу, – вот и бывший дом Лебедя, на улице имени двусмысленного Островского. Да будет она отныне и вовек имени моего покинутого друга!

С годами привычки мои и прогулки всё степенней и неуклонней, назло переменам вокруг. Но почему-то всё больше уходит на них времени – и откуда только оно берётся?.. В чужбинном доме подымаюсь на свой восьмой этаж по ступенькам – и сосед не перестаёт удивляться: «Так зачем платишь за лифт?!» Что-то ему отвечаю и топаю дальше, – вокруг полно перемен – поневоле их замечаешь на этих лестничных клетках, площадках с дверьми в иные, но совсем не таинственные миры. Что ни год, новые двери кругом и целые косяки – переиначивают, обивают бронёй и модною кожей, мудрят к ним ручки и завитушки, безвкусные, как конфеты «Гравитация». Милее мне потёртые ступеньки на лестнице и поручни в краске болотного цвета – такие они как и в первый мой здешний день. Бывает, ловлю себя, что смотрю на них будто впервые. «Неужели я вижу эти штуковины... – сколько же это: триста шестьдесят да на сорок... – с ума сойти сколько раз!» И никаких тебе знаков знакомства, ни подтверждений, что видел их чаще чем что-либо в жизни. И мог бы чему-то от них научиться – и бытовать вполовину хотя бы так же бесстрастно, как и они. Не по плечу нам, людям, вещная вечность, – но что-то умеем о ней уловить, глядя в прозрачный колодец в себе – в расцвеченный космос по имени «память».

А в этот случайный приезд в родной городок я выбрел за окраину и поднялся на невысокую сопку (боюсь, это была заросшая куча каких-то стройматериалов). Странно было увидеть всё что вокруг с этой волнительной выси – будто на миг сошло оно с неба и спешило вернуться обратно к себе. А сам я – не то же ли самое? Не так ли давно дивился своей же руке ладонью вниз – такому знакомому узору вен под такой новой и наверное модной носорожьей кожей? И как же так вышло: всю жизнь только тем занимаясь, что глядя вокруг, до сих пор ко всему что вокруг не привык? не начал устало не замечать?.. Снова и снова, в который раз – как в первый и будто последний раз – смотрю я на мир изумлённым щенячьим взором. И когда же? – когда пора уже перелистывать желтеющие страницы, заранее зная, что там впереди – над чем-то на миг замирать и без жалости пропускать остальное.