Что есть у художника? Только слово, и даже — только оболочка слова. А то, что было и есть до слова, не подлежит ему. Тогда художник решает так изощрить слово, чтобы вывести его за пределы языка, довести его до совершенства и до бессилия совершенства; и в этом совершенном бессилии оставить его на произвол судьбы. Так художник думает расстаться со словом и бессилием слова. Это делают все лучшие писатели, все лучшие книги.

Я боюсь всего этого в маме. Да, моя мать умела быть нежной со мной. Играла в мои игры, читала со мной мои книжки – так, как играют и читают дети. И тут же – из-за пустяка – обрушивала на меня столько презрения, чуть ли не ненависти, что и мне тогда было понятно: «Как можно так – к ребёнку, к своему ребёнку? Как можно говорить ему – такое?».

...Я вырос в чине, и теперь на опорном пункте имелось целых три капитана, на одного больше чем у писателя Каверина. Правда, назывались они по-разному – по-армейски, по-политсоставовски и по-флотски. Капитан Бергман, старший политрук Земскис и капитан-лейтенант Сергеев. Второй был недавно пониженный, а третий – как раз повышенный. Каждому свое, как говорили, если верить Шевченко, древние римляне.

Жизнь проходит, и позже иль раньше
Открывается тайная дверь:
Никакого не будет реванша,
Не вернут ни одну из потерь.