Проза

• Продолжение.
• Начало.

Морг на поле дураков

Справа потянулось поле, сплошь заставленное уже вывезенной из
Грозного подбитой техникой. Я попросил не надолго остановиться.
Моему напарнику надо было пофотографировать. Мне же хотелось просто
пройтись и осмотреться. Когда я зашел вглубь рядов из подбитых
машин, то просто физически почувствовал всю ту боль и отчаяние,
которое испытали бывшие на этих машинах люди. Сколько смертей
видела эта техника? Для скольких солдат и офицеров башни танков
и десанты БМП стали могилой. Через открытые люки я видел окровавленные
бинты, оплавленные шлемофоны, пустые магазины, прогоревшие цинки
с патронами, рыжие от огня пулеметные ленты, куски бушлатов и
пустые тюбики с обезболивающим.

Мне стало плохо, и я поспешил к ожидающей нас БМП.

Кравченко посмотрел мне в лицо и спросил:

— Впечатлился?

Я никогда не умел скрывать своих эмоций. Наверное, глядя на меня,
он понял, в каком я состоянии.

— Это ужасно.

— Я тебе еще ужасней покажу вещи. Сегодня вечером. Двигай! — Он
ударил башмаком по броне.

БМП дернулась, и под деловитый лязг гусениц мы покатили на базу.

Благодаря дневальным, наш вагончик уже был натоплен, открыты консервы,
порезан хлеб. Я достал из наших рюкзаков водку. Начался легкий
перекус.

— Ну, чем еще вас занять, ребята? — Спросил Кравченко.

— А что тут у вас есть?

— Кстати, я обещал тебе показать еще кое-чего. Закончим есть,
пойдем, посмотрим.

— Далеко? — Спросил я. Мне не хотелось никуда ехать. Особенно
в город.

— Нет, тут рядом,— ответил Сергей.

Когда мы вышли из вагончика, вокруг уже сгустилась тьма. Где-то
вдали летали одиночные трассирующие выстрелы БТРа.

Мы пошли какими-то тропинками среди сугробов. Кравченко поминутно
включал на несколько секунд фонарик, чтобы проверить курс, и мы
шли дальше. Нас предупредили, чтобы мы не вздумали курить. Рядом
могут шляться снайпера из боевиков. Так что схлопотать пулю —
как нечего делать.

Где-то в стороне, через снежное поле, темнела стена леса.

— Вон оттуда они и выползают по ночам. Тут по кромке стоят наши
секреты, так что иногда, когда они пытаются подлезть поближе,
происходят стычки.

Через несколько минут мы набрели на палатки. Они стояли в полной
темноте. Вокруг не было ни души. Смотрелось это все зловеще. Кравченко
откинул полог одной из палаток: — Заходи.

Я поколебался, чувствуя, что ничего хорошего там меня не ожидает.
Но все же заставил себя войти. Вдоль стен стояли солдатские койки.
Под одеялами лежали, в кровавых бинтах, умершие. Те, кого не смогли
спасти в медсанбатах. Гробовая тишина и лунный свет падает через
пустые окна палатки. Убитые словно спят в жутком холоде. Мне стало
плохо. Я выскочил наружу.

— А хочешь посмотреть на кусок человека? — Спросил меня кто-то
из офицеров.

Группа двинулась дальше. Похоже, нашего согласия никто не ждал.
Мы подошли к УРАЛУ. Офицеры откинули брезентовый полог. Весь кузов
от края до края был загружен человеческими останками. Вперемешку
торчали окровавленные руки, ноги, головы. Я отшатнулся.

— Вот это и называется мясорубкой войны. Кто эти люди,— он кивнул
на кузов УРАЛа,— из каких они подразделений — мы не знаем. Собираем,
что есть. Мы молча постояли у грузовика еще несколько минут. Сергей-фотограф
сделал несколько кадров, и группа снова зашагала в полной темноте.

Через несколько минут мы оказались среди новых армейских палаток,
от которых веяло теплом и жратвой. Тут сновали солдаты и офицеры.
Кто-то курил, прикрывая огонек ладонью. Вокруг все по-прежнему
утопало во тьме. Кравченко откинул полог, и мы вошли в офицерскую
столовую.

Люди сюда приходили, занимали свободные столики, ели и уходили.
Мы расположились на свободных местах и солдаты сразу же принесли
нам первое.

После увиденного есть не хотелось. Но желудок нещадно урчал и
волей-неволей приходилось работать ложкой и челюстями. Разговор
не клеился. Поминутно в столовую заходили офицеры и громко спрашивали,
кто командовал таким-то подразделением или экипажем. Иногда люди
откликались.

На мой вопросительный взгляд Сергей ответил: — Понимаешь, тут
все больше сборные команды были. Ведь комплектовали подразделения
наспех. Экипажи танков зачастую знакомились перед самым выходом
в Грозный. Мы, офицеры, еще более-менее друг друга знаем, а солдаты
вообще никого. Кто-то и успевал познакомиться перед этой бойней
— теперь методом тыка выясняем личность погибших. Сам видел, сколько
их тут, неопознанных.

Зашел очередной офицер: — Кто-нибудь помнит, кто был в экипаже
девятой машины?

Из-за соседнего столика откликнулся офицер: — Я на восьмой шел.
С девятой все погибли. Там наш прапорщик рулил. Кого ему дали,
не знаю. Спроси моих солдат. Они ведь одним этапом сюда прибыли,
может, они знают, кто на девятую попал?

Мы доели и пошли в свой вагон.

Водка еще оставалась, поэтому решено было продолжить вечер. Пока
мы перекусывали и болтали о разных отвлеченных вещах, в вагон
вломился солдат: — Товарищ капитан,— обратился он к старшему.—
Там в темноте кто-то идет по полю.

Мы выскочили из вагончика и подбежали к пулеметному гнезду. Обложенная
мешками огневая точка стояла на пригорке и как бы нависала над
полем. На другой стороне стоял лес. Там сидели боевики. Все прислушались
и явственно услышали скрип снега. Но кромешная тьма все надежно
скрывала.

— Здесь капитан российской армии! — Громко заговорил офицер в
сторону поля.— Кто идет?

— Рядовой третьей роты! — Донеслось из темноты.

— Рядовой, ко мне! — По-уставному жестко скомандовал капитан.

Послышался учащенный скрип снега. Насколько позволяла глубина,
безвестный рядовой быстро подошел к пулеметному гнезду и уставился
вверх. Мы еле различали его фигуру.

— Ты чё там, боец, охуел? –Сспросил капитан, позабыв всякий устав.—
Ты куда прешься?

— Нам приказали.

— Кто?

— Лейтенант, командир взвода.

— Чего-о-о?! Так ты там еще не один, что ли?

— Никак нет, товарищ лейтенант приказал нашему взводу прочесать
это лесок,— рядовой указал варежкой на противоположную сторону
поляны.

— Вы там совсем охуели! — Вскипел капитан.— Бегом к своим, я приказываю
всем немедленно отойти назад, в расположение части. Там боевики,
бля! Подохнуть захотели? Немедленно назад.

Рядовой козырнул и побежал во тьму. Офицеры возбужденно переговаривались,
выясняя фамилию идиота-лейтенанта. Неожиданно над полем взлетела
осветительная ракета. Боец за пулеметом машинально передернул
затвор. По полю, как на ладони, утопая в снегу, двигалась в сторону
леса цепочка солдат. Тотчас со стороны леса по ним ударили автоматные
и пулеметные очереди.

— Огонь! — Заорал капитан.

Наш пулемет ударил длинными очередями по лесу, стараясь заткнуть
боевиков. Соседние огневые точки федералов также немедленно вступили
в перестрелку. Люди на поле попадали и начали отползать. Интенсивность
и густота стрельбы у них над головой была такая, что они даже
не могли отстреливаться. По полю, вперемешку с матом, в обе стороны
летали многочисленные ниточки трассеров.

Несмотря на то, что уже почти вся боевая линия федералов ощерилась
огнем, боевики не собирались так просто отпускать шедшие к ним
жертвы.

— БМП сюда! Быстро! — Скомандовал капитан.

Наша огневая тока была ближе всех к лесу. Поэтому огонь отсюда
наиболее прицельный. С грохотом подкатили машины.

— К бою!

БМП выехали на позиции.

— Огонь!

Ударили башенные пушки. Со всех сторон над полем вылетали осветительные
ракеты и освещали отползающих в спешке бойцов.

— Что тут, блядь, происходит! — Вылетел откуда-то из темноты полковник.

— Пытаемся подавить огневые точки боевиков,— отрапортовал кто-то.

— Кто приказал наступать? — Негодовал он.

— Лейтенант какой-то, наверное, из новеньких.

— Блядь! Я этого лейтенанта удушу на хуй! Собственными руками!

Рядом притормозил командирский УАЗик. Полковник обернулся на ходу:

— Сейчас артнаводчика пришлю, ебнем по ним артиллерией.

УАЗик мигнул красными огнями и пропал вместе с полковником.

Бой продолжался. Потихоньку, но пехотинцы все же выползали из-под
огня. Но и бой вокруг них разыгрался нешуточный. Прибежал, запыхавшись,
артнаводчик:

— Ну?! Где?! — Просипел он простуженным голосом.

Все вытаращили пальцы в сторону леса.

— Ага! — Сказал он хищнически.— Сейчас, блядь, погоди, ты у меня
наешься металла!

Он затараторил в рацию цифры. Позади нас ухнули орудия. Потом
еще и еще. На лес обрушился шквал огня. Стрельба со стороны боевиков
мгновенно прекратилась.

— Ну все, пошли, дальше уже неинтересно смотреть,— сказал Сергей.

В вагончике мы снова поддали водки. Офицеры все гадали, что это
за лейтенант-идиот. Орудия продолжали долбить по лесу. В вагон
заглянул тот же полковник:

— Нашли его! Слава Богу, никто не убит и не ранен. Я ему такой
пропиздон вставил. Повоевать захотел. Урод.

Полковник махнул предложенную стопку водки и добавил уже в дверях:

— Вот так вот, журналисты, вы только про этого дурака не пишите.
Я его уже и так наказал.

Полковник вышел.

Мы снова налили водку. Разбавили еще женьшенем из ампул. Получилось
неплохо.

— Слушай, а ты когда домой? — Спросил я Сергея.

— Скоро. Вот еще трупы своих дособираем. Потом домой.

Он сладко потянулся. Так надоело уже все. Эта война, эта грязь.
Хочется в ванну, подушиться одеколоном, одеть костюм.

— Ну насчет ванны не обещаю, но одеколон или там лосьон для бритья
— это запросто,— сказал я.

— Откуда?

— В Моздок прокатимся. Нам материал все равно надо сдавать. А
потом вернемся с товаром.

Офицеры посмеялись.

— Что-то не верится, что вы сюда еще вернетесь.

Моздок

Утром, когда разведчики уехали в Грозный сопровождать какого-то
генерала, в вагон заглянул незнакомый офицер.

— Ты журналист?

Я кивнул.

— Из Москвы?

Я снова кивнул.

— Там твои коллеги из Москвы на аэродром прилетели. Если поспешишь
— можешь с ними поговорить.

Я прокричал ему спасибо уже на бегу. До взлетной полосы было километров
пять. Я бежал что есть сил. Весь в мыле выскочил на взлетку и
увидел уходящий в сторону Моздока чистенький и опрятный вертолет.
По его виду можно было сразу определить, что именно на нем прилетало
высокое армейское начальство в сопровождении журналистов.

— А ну, стой! — Послышалось сзади.

Я обернулся. Ко мне шли трое патрульных.

— Ты кто?

Я достал документы: — Журналист.

Они недоуменно переглянулись и нацелили в мою сторону автоматы:

— Откуда ты взялся?

Меня почему-то достал этот глупый вопрос. По-моему, на километры
вокруг все военные знали, что у разведчиков сидят двое журналистов
из Москвы. Мы в этом убеждались не раз.

— Мы у разведчиков стоим,— сказал я раздраженно.

— Ничего не знаю! — Сказал старший патруля. И, по-видимому, хотел
еще что-то жестко добавить, но не успел. Из-за его спины неожиданно
выглянул человек в форме, но без знаков различия. Да глядя на
его лицо и различать, собственно, ничего не надо было. У этого
типа вдоль всего лба тянулась незримая надпись «военная контрразведка».

— Алексей Николаевич, вас куда определили? — Спросил он официальным
тоном.

Патрульные сразу же примолкли и почтительно перед ним расступились.

— К разведчикам.

— Ну вот и пиздуй туда, Леша, нехуй по аэродрому шляться! — Официальность
с него слетела.— Еще раз увижу — арестую и посажу в зиндан.

Я уверен, что именно в этот момент впервые услышал про зиндан.
Это такая глубокая яма, где держат пленных и арестованных подозрительных
типов. Но больше всего меня поразило то, что меня, оказывается,
и тут прекрасно знают! Просто я налетел на тупоголовых патрульных.
То есть, спроси я его про Николь Кидман или Шона Коннери, да даже
про своего главного редактора — он бы хрен вспомнил, кто это.
А меня увидел — и сразу «Алексей Николаич! Добро пожаловать в
боевые войска, к разведчикам».

Вот она, мля, популярность! Ведь этот контрразведчик даже в документы
мои не смотрел. А уже издалека определил, кто я и откуда. Забавно.

Я спросил у него, были ли на вертолете люди из моей газеты. Контрик
(как называют их в войсках) нехотя ответил, что да, прилетал.
Назвал фамилию. Знаю ли такого? Конечно, знаю! А про меня сказали,
что я здесь? Конечно, сказал! И что он? Ни хуя он! Пиздуй домой.

На этой доброй ноте мы и расстались. Я шел и думал: — Забавно,
он сказал «домой». Надеется, что я в этом вагоне пропишусь, что
ли? Как оказалось, этот человек был не только контрразведчиком,
но и пророком. Все последующие годы я в Москву приезжал словно
в командировку, чтобы отдохнуть чуток, написать материал, взять
деньги и снова уехать жить в Грозный. Мне порой казалось, что
я родился в этой республике. И с детства ничего, кроме войны,
не видел. И была у меня только одна забота все это время — выжить.

Вот так мимолетная встреча с контрразведкой ломает людям жизнь.

На следующий день мы с фотографом решили ехать в Моздок. Пора
было передавать материал в газету. Самый быстрый способ попасть
к телефону — это сесть на вертолет. Благо они сновали десятками
по маршруту Моздок — Северный. Каждый день сюда прибывали все
новые подразделения войск. Обратно шли вертушки с ранеными. На
аэродроме в Моздоке их грузили на самолеты и отправляли по городам:
в Москву, Питер, Ростов, Волгоград и далее везде.

В сопровождении разведчиков мы приехали на аэродром. (Пусть теперь
попробует какой-нибудь патруль подойти — уебашим сразу).

Как ни парадоксально, нам повстречался все тот же генерал! Опять
подшофе! Он увидел нас и явно обрадовался:

— Ну что?! Посмотрели смерти в глаза?

— Да-да,— закивали мы с фотографом.

— Вот и славно! — Он обнял нас по-отечески.— Пишите там правду.

На вертушку в Моздок было очень много народа. Летчики стояли в
проходе и буквально ногами отбивались от настойчивых пассажиров.
Мы остановились в недоумении. Куда лезть? Если они военных вышибают,
то с гражданскими — вообще церемониться не станут. Но и тут генерал
нам подсобил. Он всех растолкал нашими телами, подтащил нас к
двери вертолета и крикнул пилотам: — Приказываю этих людей взять
с собой!

Летчики козырнули.

— Это люди видели смерть в глаза! — Добавил веско генерал, видимо,
оправдывая тем самым посадку на военный транспорт двух гражданских.

Бьюсь об заклад, что летчики только-только прилетели в зону боев
и еще не успели познакомиться с генералом. Как только он сказал,
что мы смотрели смерти в глаза, на лицах пилотов выразился ужас
и почтение одновременно. Кажется, они решили, что мы какие-то
не совсем обычные гражданские и натворили массу подвигов, раз
о нас заботится сам генерал-лейтенант.

Наконец вертушка взлетела, и через полчаса мы оказались в Моздоке.

На военной базе все по-прежнему куда-то спешили, бежали, ехали.
Мы с трудом нашли пресс-центр. Решили сразу же позвонить в Москву.
Для журналистов там поставили прямой телефон.

Я набрал редакцию. На том конце провода телефонистки обрадовались,
услышав нас, и принялись записывать под диктовку. Но, услышав
несколько фраз из моего репортажа, какой-то офицер по работе с
прессой бросился к столу и нажал рычаг телефона, обрывая связь.

— В чем дело? — Спросил я.

— Вы кто? По какому праву звоните? — Он вырвал трубку из моих рук.

— Мы журналисты,— я показал удостоверение.

— Откуда? Я вас не видел раньше?

— Был бы в Грозном — увидел бы! — Вскипел я.

— А кто вам разрешил посещать Грозный? Это запрещено.

— Дайте телефон,— сказал я с угрозой.

— Не дам! — Военный заграбастал аппарат и прижал к груди.— Вы
не имели права быть в Грозном, это строжайше запрещено!

Вокруг образовалась толпа из любопытных журналистов. Но в спор
никто не вмешивался.

— Дайте телефон. Мне надо позвонить! — Настаивал я.

— Не дам, это мой телефон,— протестовал он.

Я развернулся и пошел к выходу. Военный из пресс-службы догнал
меня уже в коридоре:

— Что там в Грозном? Как вы там оказались? Кто вас пропустил?

Вот сучара! — Подумал я,— хочет узнать о нашей лазейке и прикрыть
ее.

— Пошел ты на хуй, военный! — Сказал я, не оборачиваясь.

Кое-как добрались мы с фотографом Серегой до Моздока. Долго плутали
по городу в поисках телефона. Нашли какой-то дом, где располагались
офисы и конторы. Ходили по коридорам, дергая двери — везде закрыто
и ни души. Наконец одна из дверей подалась, и мы зашли в кабинет.
На нас удивленно уставились четыре пары глаз. Осетин и русский.
Вид у нас был ужасный. Грязные, заросшие щетиной. Я извинился
за вторжение и попросил позвонить в Москву. Они, видимо, не оправились
от удивления и на всякий случай разрешили.

— Я отдам вам деньги,— сказал я,— Серега, засеки, сколько я буду
разговаривать. Потом подсчитаем.

Они согласно кивнули.

Первым делом я начитал приготовленный текст статьи, потом объяснялся
с редактором отдела. Владельцы кабинета внимательно слушали, потом
один исчез. Через несколько минут он вернулся с огромными пакетами
в руках. К концу моего разговора с Москвой на столике уже стояли
бутылки с водкой и хорошая закуска. Даже шашлык где-то раздобыли.

Я положил трубку. Настроение у меня было самое паршивое. После
редактора отдела трубку взял мой друг корреспондент. По секрету
он рассказал мне, что главный редактор не хочет ставить мои статьи.
По его данным, я пью водку в Моздоке возле штаба и сочиняю всякую
чернуху. Это была правда. Я пью водку. И никогда этого не скрывал.
Тем более от родной редакции. Но пью я с одним «но»... Возле штаба
действительно сидело в те дни множество журналистов. Они, как
и полагается, пили водку. Сочиняли со слов раненых и солдатских
матерей статьи. Но только нас с Серегой среди этих журналистов
не было! Мы пили в Грозном.

Я надеялся, что, попав в Грозный, мы получим полный эксклюзив.
Увидим обстановку своими глазами и возьмем информацию из первых
рук. Так оно и вышло. Мы сработали лучше всех. Мы были не просто
корреспонденты, мы были супер-корреспонденты. Мы прошли туда,
куда никого из гражданских не пускали. Мы общались с теми офицерами
и солдатами, которых генералы из Министерства обороны никогда
даже близко не подпустят к микрофонам журналистов. Мы все видели
своими глазами, знали обстановку в войсках, знали, что делается
в городе и куда все катится. У нас были уникальные, страшные фотокадры,
а на пленку записана масса интервью. Мы легко могли доказать,
что обстановка в Грозном совершенно отличается от официальной
пропаганды. Это был настоящий журналистский успех. Тот, которого
добивались многие, но получили только мы. И такой пинок от собственного
главного редактора! Это было чересчур. Это было нечестно, в конце
концов. Более того, мой коллега сказал, что прилетавший на пять
минут на аэродром «Северный» наш журналист уже описал, как он
ездил с генералами по Грозному. Как пули свистели у него над головой.
Как он прорывался с подразделениями к своим, и все в таком духе.
Даже эксклюзивное интервью с генералами поместил (Они потом долго
плевались и открещивались от них. Утверждая, что ни о чем подобном
с этим журналистом не говорили. Тому, понятно, ничего потом за
это не было).

Повесив трубку, я закурил и смотрел в окно, пытаясь совладать
с гневом и успокоиться. Все молчаливо ждали. Наконец я пришел
в себя, повернулся и как можно более спокойным голосом представился.
Но на лице все равно было написано, что все хреново.

— Вы из Грозного, да? — Спросил меня хозяин кабинета Батик.

Я кивнул.

— Ладно, говори, что случилось,— сказал Серега-фотограф.

Я выложил все начистоту. Мой напарник пригорюнился. Для наших
новых знакомых это было откр�