Искусство

 

  (Начало)

 

 

*     *      *

 

       Первый концерт группы «Сокол» состоялся в Москве, в кафе «Экспромт» (по другим данным – в ДК «Каучук») 6 ноября 1964 года.  Репертуар был исключительно англоязычным: «Shadows», «Rolling Stones», «Moody Blues», «Yardbirds». На этом этапе своей жизни «Сокол» мало чем отличался от других столичных бит-квартетов. Скорее всего, группа играла чуть лучше, чем многие другие, и обладала особой «стильностью» репертуара, но этого было недостаточно для того, чтобы стать частью истории.

       Главное событие, изменившее судьбу этой команды, а заодно – и вектор становления русского рока произошло годом позднее, осенью 1965-го. Юрий Ермаков и Игорь Гончарук написали песню «Где тот край?», которая стала первым русскоязычным произведением московского бита.

       Согласно воспоминаниям Ермакова, переход к русскоязычному репертуару осуществился «потому, что так интересней жить». Не самое внятное объяснение. Вполне вероятно, что сама идея писать тексты на русском появилась случайно. Но имеет право на существование и «социологическое» объяснение. Количество бит-квартетов в середине 60-х росло стремительно. Если в 1965 году их число измерялось десятками, то через год их стало больше сотни. И это относится только к коллективам, сумевшим засветиться на танц-площадках ВУЗов. Но, помимо этого, появлялось множество коллективов игравших в школах, в кафе, удалённых от центра, в ЖЭКах. «В каждом доме, в каждом подъезде тогда существовала своя рок-группа, и каждый уважающий себя парень должен был уметь играть на гитаре». При этом репертуар этих групп был примерно одинаков. И перед «Соколом» возникла реальная перспектива раствориться в этом множестве групп. Переход на русскоязычные тексты мгновенно выделил «Сокол» из общего ряда, превратил его в действительного лидера московской бит-сцены. Более того, «Сокол» сформировал тенденцию: вслед за ним последовало много других групп. Именно поэтому «Сокол» можно считать первой парадигмальной командой русского рока. Парадигма создаёт направление. Благодаря «Соколу» направление становления русского рока с осени 1965 года было органично связано с русскоязычными текстами. Команды, которые не хотели или не могли перестроиться, превращались в своеобразные анахронизмы. Несмотря на качественное звучание и мастерство музыкантов, они вытеснялись на обочину рок-пространства.

       Детали работы над песней «Где тот край?» вступают в серьёзное противоречие с представлением, что для русского рока текст всегда обладал повышенной значимостью. И, соответственно, благодаря «идейности» текста сам рок изначально формировался как социальное, протестное движение. Подобное убеждение утвердилось значительно позже, в 80-е годы, но даже тогда оно встречало серьёзное сопротивление со стороны тех, чьё музыкальное восприятие сформировалось до этого десятилетия.

       Для создателей первого русского рок-текста его содержание изначально было несущественным. Первичной была музыка, а текст должен был быть вписан в уже существующую музыкальную структуру. При этом главной ценностью текста был не его смысл, а способность соответствовать мелодии. «Где тот край», в итоге, оказался производным от английской фразы «What do you cry?». Вначале появился припев, а далее ассоциативным образом были подобраны остальные фразы. Юрий Ермаков впоследствии превратил этот прецедент в творческий принцип: в рок-песне первичной должна быть именно музыка. Более того, в противовес ленинградскому року, такой подход Ермаков считает особенностью именно московской рок-музыки. «Весь этот питерский рок – это только «кухонные» идеи. В Москве же идут от музыки. Не хочется самого себя хвалить, но это пошло от нас». Применительно к року 60-х и первой половины 70-х этот вывод представляется безусловно верным.

 

       Первые бит-группы Москвы были подчёркнуто внеидеологичными. По крайней мере, сами участники этих групп неоднократно обращали внимание на данное обстоятельство. Лиричность текстов, отказ от привычных лозунгов воспринимался как выход за пределы идеологии в целом. То обстоятельство, что критика конкретной идеологии всегда осуществляется с позиций какой-либо другой идеологии, и что за пределы идеологем человеческое мышление не способно выйти в принципе, участниками этого движения либо не осознавалось, либо игнорировалось. Большинству из них искренне казалось, что стоит отказаться от норм советской идеологии, и наступит время полной свободы. Такое убеждение было своеобразной формой протеста. Но сам этот протест, как правило, какой-либо рефлексии не подлежал. Живи, танцуй, радуйся жизни. Для многих участников бит-концертов подобные установки вполне полно описывали набор жизненных максим.

       Такой скрытый конфликт с официальной советской идеологией весьма показателен, конкретизирует ту ситуацию, в которой пребывало советское общество в начале 60-х.

       Прежде всего, этот относится к состоянию самой идеологии. Это тем более важно, что советское общество было обществом именно идеологическим (религиозным по своему типу). В отличие от западных обществ, именно идеи, а не экономические стимулы, формировали основные деятельностные мотивации советского человека. Господство этих идей никогда не было тотальным, но, тем не менее, в предвоенное десятилетие советская идеология достигла значительных успехов. Сформировалось целое поколение, осознающее себя и мир в соответствии советскими идеологическими нормами. Большинство искренне верило, что идеалы социализма будут осуществлены достаточно быстро. Эту уверенность не поколебала и Великая Отечественная война. Наоборот, усилив национальный фактор в восприятии мира, она связала его с ценностями социализма. При этом само общество вышло из состояния войны значительно более зрелым и ответственным. Фронтовики, возвращавшиеся домой, в большинстве своём ориентировались на демократизацию общественной жизни. В них жила уверенность, что общество, которое на деле доказало свою преданность идеалам социализма, способно самостоятельно решать вопросы повседневной жизни. Но к подобным настроениям оказался не готов государственный аппарат страны.

       Причин такой неподготовленности много. В первую очередь, сыграла свою роль международная обстановка. Время, начавшееся после 9 мая 1945 года, часто воспринималось не как время мира, а как интервал между двумя войнами. Военное сотрудничество между СССР и США сменилось холодной войной. И казалось, что «холодная» война скоро превратится в «горячую». В условиях существования атомного оружия новая мировая война обещала быть ещё более жестокой и кровавой, чем предшествующая. Ощущение грядущей войны буквально витало в воздухе. Э. Казакевич в связи с этим фиксирует в своём дневнике 1950 года следующее наблюдение: «День Победы... Я зашёл в пивную. Два инвалида и слесарь-водопроводчик... пили пиво и вспоминали войну. Один плакал, потом сказал: «Если будет война, я опять пойду»». В этой ситуации госаппарат сделал ставку на закручивание гаек, что никак не мешало риторике о существовании «общенародного государства» и «торжестве демократии нового типа». Во-вторых, сыграло свою роль и старение Сталина с сопутствующей потерей работоспособности. За спиной лидера разные партийные группы начинают борьбу за власть. Партийная бюрократия реанимирует ситуацию 1937 года, когда разные партийные группировки развязали настоящую гражданскую войну друг с другом, расплачиваться за которую пришлось обществу. Итогом послевоенных внутриноменклатурных разборок стали очередные волны арестов и возвращение той атмосферы страха, которая, как казалось в 1945-м, безвозвратно ушла в прошлое. И, наконец, в-третьих, возникают серьёзные сомнения в том, что сама структура сталинского государства могла столь радикально измениться эволюционным образом. При том, что идеология этого государства внедряла мысль о существовании бесклассового общества в СССР, действительность наглядно демонстрировала его наличие. Советский социализм воспроизвёл классовые противоречия на новом структурном уровне. В условиях плановой экономики неизбежно возникает противоречие между теми, кто производит основную массу продуктов труда, и теми, кто контролирует процессы производства. Именно между этими группами населения и существовал тот структурный (классовый) конфликт, который сопутствовал жизни советского общества с самых первых лет его существования. Партийная и хозяйственная бюрократия отнюдь не стремилась делиться властью с обществом. А партийная идеология одновременно с социальными теоретическими дисциплинами старалась скрыть этот конфликт, подменив его магическими заклинаниями о единстве советского общества. Ответом на подобные действия стало стремительно растущее недоверие общества и к правящему классу, и к его идеологии.

       Идеологический кризис усугубился благодаря решениям ХХ съезда КПСС. С одной стороны, народ впервые за несколько десятилетий услышал о том, что советский правящий класс (партийное руководство) не является непогрешимым. Но, с другой стороны, сама критика событий прошлого была подана так, чтобы вывести из-под удара партийные группы, находящиеся у власти в 1956 году. По сути, решения ХХ съезда лишь укрепили власть партийной номенклатуры. Над ней перестала висеть угроза очередной партийной чистки. Более того, при Н.С. Хрущёве эта социальная группа приобрела дополнительные привилегии, прежде всего, материального характера. Именно в этот период советский высший класс начинает задумываться о возможности наследственной передачи собственных привилегий. И истоки сценария Перестройки необходимо искать именно в этом времени.

       Соответствующие изменения происходят и в других слоях советского общества. Для большей части общества становится очевидным, что пути народа и КПСС расходятся. Социальные группы, непосредственно связанные с производством, переходят к критике «официального социализма» слева. Если следовать оценкам Левада-центра, то такая критика была основным типом критики вплоть до середины 70-х. Эти настроения вновь актуализировались с началом Перестройки, когда большинство общества стремилось к дальнейшему развитию и совершенствованию социализма, а не к его демонтажу.

       Но одновременно с этим происходят процессы, прямо противоположного характера. В стране активно формируется средний класс, социальной базой которого становится сфера обслуживания, информационная сфера, а так же сфера идеационного производства. Психологическая основа мировосприятия среднего класса не исчерпывается простым избыточным потреблением, т. е. ситуацией, при которой основную роль в деятельности субъекта начинают играть вторичные потребности. Подобное было свойственно подавляющему большинству советских людей, живших в послевоенное время. Социализм как таковой это и есть признание приоритета духовных (вторичных) потребностей над материальными (первичными). Более того, как показал опыт Русской революции и послереволюционного времени, вторичные потребности могут доминировать даже тогда, когда реализация первичных потребностей является недостаточной и проблематичной. Ещё чётче эту особенность советского общества продемонстрировала Великая Отечественная война.

       Особенность психологии среднего класса – в абсолютизации ценности процесса потребления. Потребление превращается в сакральное событие, повышающее символический статус того, кто в нём участвует. По сути, средний класс превращает потребление в религию. Такая религия наделяет своих сторонников ценностью в зависимости от того, в каком объёме они потребляют и что именно становится предметом потребления. Вещи и идеи в этом контексте обретают смысл не как таковые, а в качестве неких особенных, элитарных символов. Такая психология всё культурное наследие сводит к потребительской стоимости, определяя ценность каждого из элементов этого наследия в соответствии со степенью доступности. Вещи, книги, искусство становятся интересными уже не сами по себе, исходя из собственного содержания, а лишь потому, что обладание ими предполагает наличие статуса и определённых возможностей. В центре внимания оказывается не качество вещей, а бренды. Ценность обретают не те книги, которые хорошо написаны, а те, которые трудно достать, и т.д.

       Именно средний класс и создал новую эстетику – эстетику Оттепели. По сути, такая эстетика становится апологией индивидуализма. В противовес нормам Закона утверждается сила индивидуального Желания. Особенности этого мировоззрения предельно чётко формулирует Алексей Бобриков в своей блестящей статье «Суровый стиль. Мобилизация и культурная революция», посвящённой, прежде всего анализу процессов, происходящих в советской живописи. ««Оттепель» в общепринятом значении – это реабилитация повседневности, освобожденной не только от строгих предписаний (дисциплинарной идейности, обязательной культурности), но и от тотальной однородности. Допущение возможности приватного, субкультурного, специализированного». «Оттепель» резко повысила ценность повседневного, обыденного. Естественно, подобные новации непосредственным образом затронули и молодёжную среду. ««Оттепель» в молодёжной культуре середины 50-х – это инфантильная эйфория свободы (как в известном стихотворении Вознесенского: «всё кончено, всё начато – айда в кино!»). Она понимается как неожиданные и незаконные каникулы, как побег с уроков, ставший возможным благодаря отсутствию страха перед «взрослыми» (главный взрослый умер, остальные пока заняты скучным дележом его имущества). Джаз, буги-вуги или новая французская живопись (показанная на выставке 1955 года) – это пространство рекреации: не сдерживаемого никакими ограничениями, почти экстатического самовыражения на телесном уровне».

       Характеристики, данные этому явлению А. Бобриковым, при всей их чёткости и яркости, необходимо вписать в соответствующий социальный ландшафт. Ни одна идея и ни один тип эстетики не существуют в ситуации, когда они интерпретируются и воспринимаются всем обществом одинаково. Любой тип эстетики, в частности, имеет свой эпицентр – ту социальную группу, которая выступает в качестве главного его проводника и популяризатора. В ситуации с эстетикой Оттепели такими эпицентрами стали социальная элита и средний класс советского общества. Юные выходцы из этих социальных групп не были обременены социальными и трудовыми обязательствами. Их повседневное существование было существованием-в-состоянии свободы. А новые мировоззренческие «тренды» такую свободу сделали легитимной.

       В следующие годы тенденции, заложенные Оттепелью, значительно усилились. Демонстрация игнорирования идеологических ценностей приобрела значительно более явный, порой аффектированный характер. При этом отрицалась не только официальная идеология как таковая, но и сами основы существования общества и страны в целом. В связи с этим интересно наблюдение, относящееся к представителю уже более позднего поколения. Вспоминает журналист «Огонька» Борис Барабанов: «Когда-то в начале 2000-х, когда отмечали 30-летие «Аквариума» и 50-летие БГ, автор этих строк (и не только он) успешно провернул следующий трюк. Задолго до того, как Леонид Парфёнов выпустил свои «Намедни» в виде толстых книг, конспективное изложение каждого года, найденное в интернете, бралось за основу разговора с БГ и поэту задавались вопросы по всем мелочам эпохи. Он где-то отвечал охотно, где-то смешно, где-то никак. Но вот чего точно не возникло, так это ощущения, что он действительно вот так буквально соотносит историю «Аквариума» с историей страны. Вероятно, это и есть его главное творение – фарфоровая башня из стихов, картин, мелодий, чужих и своих».  Отсутствует подобное ощущение и по отношению к бит-среде 60-х. Отрицание официальной идеологии обернулось отрицанием национального во всех его проявлениях, начиная от государства и заканчивая духовным наследием. Ему на смену приходит идеализация Запада, воспринятого, прежде всего, а часто и исключительно, как Царство неограниченного потребления. Для представителя среднего класса это царство открывало себя как мир новых вещей. Но для детей из социальной элиты тема вещей не была столь актуальной. Главным приоритетом оказалось символическое потребление. Именно обладание элементами западной массовой культуры с точки зрения этой среды повышало символический статус обладателей.

       К середине 60-х в этой среде осуществился переход от процессов присвоения к процессам производства. А далее своё слово сказал всё тот же идеологический кризис. В условиях дефицита идей новые веяния начали стремительно расширять собственную социальную базу, попутно меняясь идеологически.

       Применительно к ситуации 70-х уже сложно говорить о том, что увлечение роком неизбежно связано исключительно с западническими настроениями. В стране появляются группы, идущие в идейном фарватере «Воскресенья». Едва ли поэтический текст Алексея Романова «Я ни разу за морем не был» был бы понятен лидерам бит-движения 60-х. Пафос фразы «только где-то кончается Родина, если Родина есть у тебя» к этой среде не относится. Они были готовы обойтись без подобного «морализаторства».

       Обстоятельства появления русского рока (бита) могут считаться скандальными в том смысле, что они по своей сути буржуазны. Это резко контрастирует с характером изменений в рок-музыке, происходящих в то же время на Западе, где рок становился мощным инструментом критики капитализма и общества потребления. Но русский рок создавали отнюдь не революционеры, а люди, обладавшие психологией яппи.

       Это различие ярко иллюстрируется отношением к тексту в западном и русском роке 60-х годов. Если на Западе резко возрастает интерес к содержанию текста, рок-поэты (Боб Дилан, Джим Моррисон) становятся лидерами рок-движения, то в СССР ситуация прямо противоположна: текст воспринимается как нечто формальное, вторичное относительно музыки.

 

       Связь московского бита с социальной элитой страны ставит вопрос о действительных, реальных взглядах тех, чьи дети «оттягивались по полной» в кафе и на танцевальных вечерах в домах культуры. То западническое мировоззрение, которое обнаруживается в молодёжном сегменте социальной элиты, не могло возникнуть на пустом месте. Оно было всего лишь усиленным и гипертрофированным проявлением тех тенденций, которые во взглядах элиты уже присутствовали.

       Эта социальная элита была порождением сталинского времени. 1956 год и политика десталинизации по большому счёту на положении этой элиты никак не отразились. От власти была отстранена всего лишь небольшая группа партийной бюрократии, рискнувшая бросить вызов Хрущёву, но основная масса бюрократического аппарата смогла сохранить своё положение.

       Всё та же официальная идеология делала из советского управленца некоего «борца за дело народа», человека, обладающего искренними коммунистическими убеждениями, готового жертвовать за эти убеждения не только локальными, повседневными интересами, но и жизнью. Безусловно, в сталинском политическом руководстве таких людей было достаточно много. Но только ими высшая партийная среда не ограничивалась. Не менее, а скорее более распространённым типом был тип исполнителя, который выполнял всё, что ему приказывалось сверху, и получавший за это большие социальные бонусы. В первую очередь такие представители госаппарата думали о точности исполнения приказа, а не о тех социальных последствиях, которые этот приказ будет иметь. В основе подобной исполнительности была забота о собственном благополучии и благосостоянии, которое, кстати, значительно увеличивалось по ходу службы.

       По сути, тип советского государственного управленца мало отличался от типов бюрократии, обнаруживаемых в других исторических периодах и других странах.

       В стремлении выявить истоки появления советской бюрократической идеологии существует опасность поддаться искушению и связать его с событиями 1937-1938 годов, во время которых «хороших» партийцев репрессировали, а на их место пришли «плохие». Именно эту модель объяснения использовали критики «реального социализма» на первых этапах Перестройки. Происхождение её очевидно: это всё та же Оттепель, убеждавшая общество, что главной трагедией 1937 года стала гибель «старых большевиков», после чего идея социализма была серьёзно деформирована.

       Но реальная ситуация была несколько иной. Мощный госаппарат советская власть начала создавать с самых первых шагов своего существования. И уже в ходе Гражданской войны в полной мере обнаружилась проблема, которую Ленин охарактеризовал как «бюрократизация» жизни. Революция – ради достижения собственных целей – создавала собственную противоположность: силу, противопоставляющую себя обществу. Эта сила в полной мере продемонстрировала собственные возможности во время партийной дискуссии осени 1923 года. Победа Сталина над Троцким стала возможной, в первую очередь, именно потому, что он смог заручиться поддержкой партийной бюрократии. Взамен государственный аппарат получил дополнительные социальные возможности и привилегии, хотя он не был обделён ими и в предшествующее время.

       Уже к началу 20-х партийная бюрократия являлась особой социальной группой, всё более и более отдаляющейся от общества.

       Бюрократизация управления имела объективные причины и сам этот феномен нельзя оценивать однозначно отрицательно. В условиях Гражданской войны только жёсткая бюрократическая власть смогла обеспечить управление страной, наладить военное снабжение фронтов. Именно такая модель управления обеспечила быстрые темпы советской индустриализации, благодаря которой страна в кратчайшие сроки смогла подготовиться к войне. Проявила она свою эффективность и в годы Великой Отечественной войны. Можно сказать, что в интервале между 1917 – 1953 годами наличие мощного бюрократического аппарата было одним из условий выживания всей Русской цивилизации.

       Но, решая задачи преобразования страны, государственный аппарат всё чётче осознавал свои собственные цели, которые отнюдь не всегда совпадали с целями общества. На протяжении всей истории советского социализма этот конфликт между интересами общества и интересами госаппарата сохранялся. Бюрократия всегда была проблемой для социалистического общества.

       И.В. Сталин решал эту проблему посредством установления террористического контроля над деятельностью госаппарата и его регулярного радикального обновления, опять-таки посредством репрессий. Сталинизм как политическая модель не является простой бюрократической моделью. Сталинизм – это, одновременно, опора на бюрократию и жёсткая борьба с ней. С такой особенностью государственного управления связан�